— Брехло ты законченное, — рычу я, очень сильно стараясь выбирать выражения и интонации, чтобы не пугать малышку. — Пока ты с ней «мирился», она спала в моем доме! И ты будешь продолжать мне в глаза пиз… врать?!

Мелкий пиздобол явно выбит из колеи. И аргументов явно больше нет.

И даже мать его на удивление не находится, что сказать. Поэтому в ход идет ставший привычным для него и его матери козырь:

— Пап, но я же твой единственный сын, а она никто!

— А вот тут ты ошибся, пацан. При чем дважды, — говорю куда спокойнее, изучая как реагирует моя дочка на наши разборки.

Еще не хватало ее напугать.

Однако Мила вовсе не выглядит напуганной. Скорее она о чем-то размышляет, и кажется не слишком довольна, поэтому я делаю паузу, позволяя ей сказать:

— Никита на маму ябедничает? — уточняет она деловито.

— Типа того, малыш, — киваю я.

— Но он все врет! — надувает она губки. — Мама никогда не обманывает!

Ник пытается что-то вякнуть, но я затыкаю его одним взглядом, и снова переключаю внимание на дочку:

— Я знаю, милая, — улыбаюсь я маленькой умничке. — Я ему не верю…

— Ну пап! — вопит Ник.

— Ш! — затыкаю его, видя, что малышка еще что-то хочет сказать.

— А почему Никита называет тебя папой? — непонимающе хлопает она глазками.

— Че не понятно, мелочь?! — бесится Ник. — Потому что он мой папа!

— Твой папа? — Милаша недовольно хмурится, и поворачивается к Никите. — Ты наверно ошибся. Он мой папа.

— Чего?! — вопят Ник с Викой, после минутной заминки.

Леся тянет руки к дочке:

— Все, Милаш, на сегодня достаточно откровений. Пора спать. Пойдем в комнату…

Но Вика все не может уняться:

— Ром, что этот ребенок несет? Я не поняла.

— Ты все прекрасно поняла, — говорю я строго. — Знакомьтесь, моя жена Мамедова Олеся Александровна, и моя дочь Милана Романовна, та, на которую твой сын собирался натравить опеку.

— Никита, что тут происходит? Я ничего не понимаю, Ром, — потрясено выдавливает Вика.

— Пить надо меньше, Вик, — цежу я. — А теперь вы двое ждите меня на кухне. Я уложу свою дочку и вернусь к вам. Раз такие непонятливые, то я вам сейчас все популярно объясню. Чую, нас ждет крайне тяжелый разговор после всего, что я услышал за последние сутки. И только посмейте свалить теперь, — предупреждаю я. — Пока мы не проясним на каком основании Никита решил запугивать детей, вы не уйдете. Надеюсь я ясно объясняю.

Я уже собираюсь увести своих девочек в комнату, когда Вика снова подает голос:

— Я поняла! — восклицает в спину. — Так она и есть та твоя зеленая жена, к которой ты тогда так рвался от меня с дачи, да?!

— Не закапывай себя еще сильнее, Вика, — предупреждаю я.

— Просто ответь! Я хочу знать! Это к ней ты все пытался сбежать от меня тогда?

Бросаю взгляд на Олесю. Вижу, что ей не нравится эта тема, однако в глазах застыл явный вопрос. Она тоже хочет знать.

Понимаю, что был очень плохим мужем для своей девочки. Но всегда почему-то так сильно хотел вернуться к ней домой. К своей настолько идеальной, что даже кажущейся ненастоящей жене. Вот такое я грязное мудло, желавшее любви чистого ангела.

Но я все исправлю. Я самому себе клянусь. Умру, если она еще хоть раз из-за меня заплачет.

Опускаю дочку на ножки и киваю на дверь ее комнаты:

— Иди ложись, малыш. Мы с мамой сейчас придем.

Мила сонно кивает, видимо устала от этих утомительных взрослых разговоров.

Дожидаюсь, пока дочка скроется за дверью и наконец отвечаю:

— Да. Та самая жена, — глядя в глаза Лесе. — Я к ней хотел. Всегда.

— Ох, Ромчик! Ну теперь хоть все ясно стало, — продолжает бить в спину саркастичный голос Вики. — Влюбленный мужик — горе в семье. Да ты же посмотри, ей от тебя только деньги нужны.

Поворачиваюсь, все еще припоминая себе, что я не бью женщин:

— Не мерь всех людей по себе, Вика, — отрезаю грубо. — Деньги, которые ей от меня нужны принадлежат Олесе.

— В смысле? — окончательно теряется рыжая.

— Я нищий, Вик, — ухмыляюсь, представляя каково сейчас должно быть ее разочарование. — Все принадлежит моей жене. Так что если вы рассчитывали на долю пирога, то Никите стоило быть как раз более галантным ухажером для Леси. Но он был занят своей ложью, чтобы понравится мне. А у меня ни копейки, — пожимаю я плечами. — Зато у Олеси достаточно денег чтобы нанять роту адвокатов, которые засудят этого позорника, за шантаж и попытку изнасилования. Как вам такие перспективы, м?

— Ты же врешь! — взрывается Вика.

— Вот и подумайте пока, вру я или нет. Обсудим, как вернусь, — с этими словами я обнимаю Олесю за талию и увожу в спальню к дочке.

— Ты правду сказал? — спрашивает, едва я закрываю дверь на всякий случай на замок от бесцеремонной парочки.

Беру Олесю за руку:

— Я больше вообще тебе врать не собираюсь, родная, — целую ее пальцы. — Понимаю, что тебе сейчас неприятно ворошить всю эту грязь, но я клянусь, я отвечу честно, на все, что тебя интересует.

Олеся оборачивается на дочку. Та вяло улыбается, увидев нас и будто позволяет себе начать засыпать.

Леся подается ко мне ближе и тихо выдавливает:

— Значит ты спал с этой рыжей, но хотел ко мне? — кажется злится даже.

— Не так, — отвечаю я. Раз пообещал честно, то придется постараться теперь. Еще и слова подобрать, чтобы не ранить ее сильнее: — Я поехал на дачу действительно потому, что она мой друг, с которым я не виделся много лет. Не сказал тебе, что она женщина, чтобы ты не надумала лишнего. Я ведь правда, — снова бросаю взгляд на засыпающую дочку, и понижаю тон на всякий случай: — Правда не собирался с ней спать.

— «Сорвался», — фыркает Олеся, отнимая у меня ладонь, и складывая руки под грудью в оборонительной позе. — Я помню!

— Бля, да не так, родная, — обнимаю ее за плечи. — Я тогда глупость сморозил. Я напился просто в последний вечер вусмерть. Вот и вышло так.

— Теперь это уже ничего не меняет, — вздергивает подбородок и отворачивается от меня. — Что сделано, то сделано.

— Согласен. Я никак не смогу исправить того, что я был мудаком. Но я клянусь, что такого больше никогда не повторится, Лесь.

— Не клянись. Мне все равно, — а в голосе слезы звенят.

Неужели она уже никогда не сможет полюбить меня снова, хотя бы на сотую долю от того, как любила раньше?

Больно, блядь. Но я знаю, что заслужил. Я готов теперь всю жизнь платить за свое прошлое, лишь бы она меня простила.

Целую ее макушку:

— Я люблю тебя, Лесь, — шепчу в ее волосы. — И сделаю все, чтобы ты была счастлива. Если попросишь — исчезну.

— Глупости не говори! — негодующе поворачивается в моих объятиях. — Еще не хватало! Ты не можешь теперь позволить себе такой роскоши. У тебя есть ребенок, который тебя любит. Понял?! Так что уж будь добр не исчезать никуда.

— Как прикажете, моя госпожа, — осторожно привлекаю ее к себе.

Она не сопротивляется. И мне от этого даже дышать становится легче.

— Иди уже разберись со своим сыном и его матерью, — ворчит недовольно. — Мне не комфортно от того, что они в МОЕМ доме, — вроде язвит, но мне нравится какие слова она выбирает.

И моей семьей тех двоих больше не называет и дом называет своим — прогресс.

— Хочешь пойти со мной? — предлагаю.

— Зачем еще?

— Я ведь от тебя больше ничего не скрываю. Может тебе интересно, о чем я буду с ними говорить?

— Это не мое дело, — пожимает она плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Это твой сын, и я в ваши отношения точно лезть не планирую. Единственное, что меня волнует, это чтобы они не навредили тебе, — говорит, будто волнуется обо мне, но тут же спохватывается: — В смысле… ты ведь нужен Миле невредимым. Кстати, что с рукой? — она кивает на ладонь, обмотанную полотенцем. — Вчерашний стакан?

— Сегодняшний графин.