— И?

— И он... — я замолчала, потому что перед глазами вдруг встало его лицо. Вчера. Когда он

попробовал борщ. Эта складка между бровей, которая разгладилась на секунду, это удивление в

глазах...

— Что — он? — Римма подалась ближе к камере.

— Ничего.

— Ань.

— Он просто... иногда он смотрит на меня. И я не могу понять — то ли он злится, то ли...

— То ли что?

Я не ответила. Потому что сама не знала.

— Так, — Римма хлопнула ладонью по столу. — Значит, слушай сюда. Он одинокий отец. Ты —

тёплая, талантливая женщина, которая кормит его ребёнка и делает его жизнь человеческой. Ты

ему нравишься.

— Я ему не нравлюсь. Он постоянно меня критикует.

— Это он так флиртует.

— Он не умеет флиртовать.

— Откуда ты знаешь, что он не умеет?

Я зажмурилась.

— Римма, хватит. Ты видела его бывшую жену? Фитнес-модель. Идеальная. А я... — я махнула

рукой вдоль своего тела. — Я — это. Он никогда на меня не посмотрит. Серьёзно.

— Он уже смотрит. Ты сама только что сказала.

— Не так.

— Откуда ты знаешь — как?

Я не нашла, что ответить.

Мы проговорили ещё минут пятнадцать — Римма рассказывала про заказ на юбилей, я кивала и

поддакивала, но мысли были далеко. Где-то в сорок седьмой квартире, где пахло антисептиком и

зелёным чаем, где на холодильнике висела таблица с красными надписями «ЗАПРЕЩЕНО».

После звонка я ещё долго сидела на диване, уставившись в потолок. Пыталась разозлиться на

Римму. Не получилось.

Потому что она была права.

Я вспомнила, как сегодня утром Максим нахмурился над тарелкой борща. Понюхал. Зачерпнул

ложкой. Подозрительно посмотрел на плавающий укроп. И всё-таки съел — молча, сосредоточенно,

до последней капли.

И я улыбнулась.

Вот чёрт.

Дверь подъезда хлопнула, и я вышла на лестничную площадку — надо было выбросить мусор. На

ступеньках столкнулась с Соней. Она возвращалась из магазина, пакеты оттягивали руки.

— О, привет! — она остановилась, переводя дыхание. — Как ты?

— Нормально, — я взяла у неё один пакет, понесла к её двери.

И вдруг Соня замерла.

— Подожди. Ты напеваешь.

Я осеклась на полуслове. Какая-то мелодия действительно вертелась на языке — что-то из

старого, мамино, про рябину кудрявую...

— И что?

— Ты никогда не напеваешь. — Соня смотрела на меня круглыми глазами. — Я работаю с тобой

три года. Ты всегда молчишь. Или разговариваешь сама с собой про заварной крем.

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что она была права. Я действительно никогда не напеваю.

А сейчас — напевала.

Что-то внутри меня сдвинулось с места, которое занимало годами, — тихо, незаметно, как

тектоническая плита.

Я донесла пакет до её двери, попрощалась и вернулась к себе.

В квартире пахло ванилью. На столе стыли эклеры — завтрашний заказ.

Я села, подпёрла щёку рукой и уставилась в стену.

Васильковая блузка вдруг показалась нелепой. Румяна — глупыми. Всё это — одной большой

ошибкой.

Но я всё ещё улыбалась.

На следующий день я пришла в сорок седьмую раньше обычного. Даша носилась по квартире в

пижаме с единорогами, а Максим сидел за ноутбуком — очередной созвон, судя по приглушённым

голосам из динамика.

Я достала из сумки шоколадку. Маленькую, молочную, с орехами. Спрятала в карман фартука.

— Тётя Аня! — Даша подбежала, обняла меня за ноги. — А что сегодня на завтрак?

— Сырники.

— С вареньем?

Я приложила палец к губам. Она хихикнула и кивнула.

Мы возились на кухне — я жарила сырники, Даша «помогала», размазывая сметану по тарелке.

Всё шло хорошо, пока я не услышала шаги за спиной.

— Анна.

Голос был ледяным.

Я обернулась. Максим стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен на

мою руку — ту самую, которая как раз протягивала Даше кусочек шоколадки.

— Это что? — спросил он тихо.

Даша замерла с шоколадкой у рта.

— Это... — я судорожно искала слова. — Это...

— Я вижу, что это. — Он шагнул вперёд. — Мы договаривались. Никакого сахара. Я составил

меню. Там всё расписано.

— Один кусочек...

— Один кусочек — это начало. Потом два. Потом три. Потом кариес и диабет.

— Папа! — Даша вскочила со стула. — Не ругай тётю Аню!

— Даша, сядь.

— Нет! — Её голос зазвенел. — Ты злой! Ты всегда злой! А тётя Аня добрая! Она меня любит, а

ты только работаешь!

Она швырнула шоколадку на пол и убежала в свою комнату. Дверь хлопнула так, что

задребезжала люстра.

Максим стоял неподвижно. Его лицо застыло — но не от гнева. Что-то другое проступило в его

чертах, что-то похожее на трещину в камне.

Я молчала. Не знала, что сказать.

Он медленно повернулся и ушёл — не к дочери, а в кабинет. Дверь закрылась бесшумно.

Я простояла на кухне ещё минут десять, слушая тишину. Потом собрала сумку и ушла.

Вечером, когда я уже сидела дома в старой футболке с пятнами от какао, раздался стук.

Я открыла.

Максим. Без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей. На лице — выражение, которого я

раньше не видела. Неуверенность.

— Научите меня печь, — сказал он. — Даша хочет на день рождения домашний торт. Только ей не

говорите.

Я смотрела на него — на этого невозможного человека с его таблицами и запретами, который

стоял на моём пороге и просил о помощи.

И кивнула.

Глава 5.

Фартук я ему выдала свой — запасной, белый, с вышитыми вишенками по краю. Мама подарила на

тридцатилетие, и я берегла его для особых случаев. Максим Северцов в фартуке с вишенками —

это, видимо, и есть особый случай.

Он стоял посреди моей кухни, прямой как линейка, и смотрел на разложенные ингредиенты с

выражением хирурга перед операцией.

— Итак, — сказал он и достал телефон. — Бисквит. Классический рецепт. Я нашёл в интернете

формулу: мука, яйца, сахар в пропорции один к одному.

— Формулу, — повторила я. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он открыл какое-то приложение. — Здесь указано: сто двадцать граммов муки,

четыре яйца категории С1, сто двадцать граммов сахарного песка. Температура духовки — сто

восемьдесят градусов. Время выпекания — двадцать пять минут.

Я прислонилась к столешнице и скрестила руки на груди.

— А яйца вы тоже по категориям будете сортировать?

— У яиц категории С0 желток крупнее, это влияет на структуру теста.

Господи.

— Ладно, — я выдохнула и подвинула к нему миску. — Давайте начнём с простого. Разбейте

яйца.

Максим взял яйцо двумя пальцами — осторожно, будто оно могло взорваться. Поднёс к краю

миски. Замер.

— Одним ударом или двумя?

— Что?

— Одним резким ударом по краю или двумя лёгкими постукиваниями? Я читал, что от этого

зависит, попадёт ли скорлупа в тесто.

Я закрыла глаза. Досчитала до трёх.

— Максим. Это яйцо. Просто... разбейте его.

Он стукнул. Скорлупа треснула, и желток благополучно скользнул в миску вместе с белком. Ни

одного осколка.

— Видите? — он посмотрел на меня почти победно. — Система работает.

Следующие десять минут превратились в битву двух миров.

Максим взвешивал каждый ингредиент на кухонных весах — моих старых, механических, с

облупившейся краской. Он хмурился, когда стрелка дрожала между отметками, и добавлял муку

буквально по щепотке, пока цифра не становилась идеальной.

— Сто двадцать, — объявил он с удовлетворением.

— Можно было просто на глаз. Примерно полстакана.

— «Примерно» — это не единица измерения.

— Моя бабушка пекла пироги всю жизнь без единых весов.

— И какова была их консистенция?

— Божественная, — отрезала я. — Они были божественной консистенции.