— Сама. — Он усмехнулся. — Шестилетний ребёнок сам пришёл в незнакомую квартиру. И вы её

впустили. И накормили. — Пауза. — Тем, что даже едой назвать сложно.

Я моргнула.

— Это эклеры.

— Это сахар, жир и пустые калории. — Он посмотрел на противень так, будто там лежали не

пирожные, а тараканы. — Идеальный способ испортить ребёнку здоровье.

Что-то внутри меня — то, что обычно молчало, то, что я заедала собственной выпечкой, когда

становилось совсем паршиво, — вдруг распрямилось.

— Знаете, — я скрестила руки на груди, — вместо того чтобы читать мне лекции о калориях, вы

могли бы следить за своим ребёнком.

Его глаза сузились.

— Я разговаривал по телефону.

— Пока ваша дочь убегала к чужим тётям. — Я улыбнулась. Зубасто. — Отличный контроль,

поздравляю.

Даша на табуретке тихонько пискнула.

Мы оба повернулись к ней.

Она сидела, прижав эклер к груди, как сокровище. Нижняя губа дрожала.

— Папа, — сказала она, — тётя Аня добрая. Не ругайся.

Тётя Аня. Уже тётя. Господи.

— Дарья, — его голос стал чуть мягче, но только чуть, — положи это и иди сюда.

— Нет.

— Дарья.

— Не-ет! — Она спрыгнула с табуретки и юркнула под стол. — Там скучно! Там коробки! А тут

вкусно!

Мужчина замер.

Я видела, как напряглась его челюсть. Как он медленно выдохнул. Как его идеальная маска

контроля дала трещину — крошечную, но заметную.

— Даша. — Он присел на корточки. — Мы поговорим дома.

— Не хочу домой. Хочу к тёте Ане.

Она вцепилась в ножку моего стола обеими руками. Эклер — полураздавленный, жалкий — лежал

рядом на полу.

За спиной скрипнула дверь.

— Ой, а что это у нас тут?

Эмилия Константиновна. Соседка. Сорок пять лет, бухгалтер, и самый надёжный источник

сплетен в нашем подъезде.

Она стояла в дверном проёме — халат в цветочек, бигуди, глаза горят от любопытства.

— Анечка, у тебя всё в порядке? Я слышала шум.

Мужчина выпрямился. Посмотрел на Эмилию. Потом на меня. Потом на свою дочь под столом.

— Всё в порядке, — процедил он. — Просто забираю своего ребёнка.

— Ах, так это ваша девочка! — Эмилия расплылась в улыбке. — Новый жилец, да? Сорок седьмая?

Я Эмилия Константиновна, будем знакомы. А вы, я смотрю, уже с Анечкой познакомились. Она у

нас такая — всех привечает, всех кормит…

Мужчина посмотрел на меня.

В его взгляде читалось: «Разумеется. Этого следовало ожидать».

— Спасибо за информацию. — Он повернулся к столу. — Даша. Последний раз. Мы. Уходим.

— Не-е-ет!

— Даша, я куплю тебе яблоко.

— Не хочу яблоко! Хочу пирожное!

Он закрыл глаза. Сосчитал до трёх — я видела, как шевелятся его губы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Одно. Одно пирожное завтра. Если ты сейчас встанешь и

пойдёшь со мной.

Даша высунула голову из-под стола.

— Такое же?

— Я найду что-нибудь… приемлемое.

— Такое же. У тёти Ани.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него.

— Надеюсь, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — мы больше не увидимся.

И в этот момент с потолка капнуло.

Прямо на противень с эклерами.

Капля. Ещё одна. Ещё.

Мы все подняли головы.

Мокрое пятно расползалось по потолку — прямо над моим рабочим столом. Над заказом. Над

тридцатью эклерами, которые я пекла весь вечер.

— Это, — сказала я очень тихо, — это что?

Мужчина побледнел.

— Стиральная машина, — прошептал он.

Капля упала на ближний эклер, за ней вторая, третья. Я смотрела, как вода стекает по

заварному крему, оставляя мутные разводы. Тридцать штук. Заказ на завтра. Восемь часов

работы.

— Я… — Он запнулся. — Я перекрою воду.

— Да уж, — выдавила я, — было бы неплохо.

Эмилия Константиновна ахнула, прижав ладонь к груди.

— Господи, Анечка! Твои пирожные!

Даша вылезла из-под стола и подошла ко мне. Дёрнула за край фартука.

— Тётя Аня, не плачь.

Я не плакала. Пока.

Мужчина уже бежал к выходу — я слышала, как грохнули его шаги на лестнице.

— Надеюсь, больше не увидимся, — повторила я вслед. — Как же, не увидимся.

Потолок протекал всё сильнее. Вода барабанила по противню, по столу, по моим разбитым

надеждам на спокойный вечер.

Завтра мне придётся объясняться с заказчицей. Печь новую партию. И разговаривать с этим

невыносимым снобом о компенсации. Видеться нам теперь придётся часто.

Глава 2.

Вода капала всё быстрее.

Я стояла посреди кухни, прижимая к груди мокрое полотенце, и смотрела, как мой потолок

превращается в решето. Пятно расползалось, темнело по краям, и с каждой секундой капель

становилось больше. Они барабанили по столу, по противню, по моим эклерам — ритмично,

безжалостно, как метроном катастрофы.

Даша дёрнула меня за фартук.

— Тётя Аня, а почему дождик в доме?

Я не ответила. Не могла.

Тридцать эклеров. Восемь часов работы. Двенадцать тысяч рублей, которые должны были закрыть

аренду кухонного оборудования.

Эмилия Константиновна причитала что-то про страховку и про то, что в сорок седьмой всегда

были проблемы с трубами, ещё при Валентине Степановне, царствие небесное. Её голос доносился

как сквозь вату — я слышала отдельные слова, но смысл ускользал.

Капля упала мне на макушку. Холодная. Мерзкая.

— Так, — сказала я вслух. Потом громче: — Так!

Даша вздрогнула и попятилась.

Я огляделась. Противень — выкинуть. Крем — слить. Тесто для завтрашней партии — проверить,

не добралась ли вода до контейнера в холодильнике.

Руки двигались сами, пока голова пыталась сообразить, что делать дальше. Я сдвинула

противень с эклерами на край стола — подальше от эпицентра потопа. Бесполезно. Они уже

раскисли, превратились в жалкие комки теста с потёкшим кремом.

— Анечка, может, чайку? — Эмилия Константиновна заглянула в кухню. — Для нервов?

— Спасибо, не надо.

Я схватила телефон. Пальцы скользили по экрану — мокрые, непослушные.

Римма. Мне нужна Римма.

Через несколько гудков с другого конца ответили.

— Ань, ты чего? Я тут букет собираю на завтра, руки в розах по локоть.

— Меня затопили.

Пауза.

— В смысле — затопили? Кто?

— Новый сосед. Сверху. Стиральная машина.

— Так, — Римма хмыкнула. — Тот самый, с девочкой? Которого ты называла снобом?

— Я не называла его снобом!

— Ты написала мне три сообщения подряд, в каждом слово «сноб» встречалось минимум дважды.

Я закрыла глаза. Вода капала на плечо — противно, настойчиво.

— Римма. Мои эклеры. Заказ на завтра. Всё испорчено.

Тишина в трубке.

— Сколько штук?

— Тридцать.

— Мать твою.

— Вот именно.

Даша снова подёргала меня за фартук. Я посмотрела вниз — она стояла с поднятой головой,

разглядывая потолок с детским любопытством.

— А можно я тоже позвоню кому-нибудь?

— Нет, солнце, нельзя.

Римма на том конце провода что-то уронила и выругалась.

— Еду, — сказала она. — Двадцать минут. Не вздумай плакать до моего приезда.

— Я не плачу.

— Ань.

— Не плачу!

Связь оборвалась.

Я сунула телефон в карман фартука и уставилась на потолок. Пятно перестало расти — видимо,

сосед всё-таки перекрыл воду. Но капать не прекратило. Накопившаяся влага продолжала

сочиться сквозь штукатурку, медленно и неумолимо, как чужая жизнь, вторгшаяся в мою.

Эмилия Константиновна топталась в дверях, не решаясь ни уйти, ни войти.

— Анечка, а может, тазики подставить?

Тазики. Точно. Я кинулась к шкафу под раковиной, вытащила два пластиковых таза и большую

кастрюлю. Расставила под самыми активными течами. Звук изменился — вместо глухих шлепков по

столу зазвучала жестяная дробь.