Римма замолчала. Отпила кофе.

За окном прошла женщина с собакой. Потом — мужчина в деловом костюме. Потом — подросток на

самокате.

Никакого Максима.

— Соня говорит, ты сахар просыпала, — сказала Римма.

— Два раза.

— Круто. Новый рекорд?

Я слабо улыбнулась.

— Наверное.

Римма осталась. Пила кофе, болтала о каких-то заказах, о новом поставщике роз, о клиентке,

которая хотела букет в форме единорога. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, иногда

даже отвечала.

Взгляд снова и снова возвращался к окну.

Солнце сместилось, тени удлинились. Часы над дверью показывали два, потом три, потом

половину четвёртого.

Ничего.

Телефон молчал. Окно оставалось пустым. Я застыла — а мир двигался мимо, не замечая.

Римма ушла в четыре — какая-то срочная доставка. Обняла меня на прощание, шепнула:

«Держись, Рябинина. Я рядом».

Лилии остались на прилавке. Белые, невинные, пахнущие сладко и тревожно.

На всякий случай.

Вдруг пригодятся.

Телефон зазвонил в четыре семнадцать.

Мама.

Я уставилась на экран, не решаясь ответить. Тамара Ильинична Рябинина обладала

сверхъестественной способностью чувствовать неладное за триста километров. И сейчас, когда я

была на грани — один неосторожный вопрос мог меня добить.

— Алло, мам.

— Анюта. — Её голос был подозрительно деловым. — Что происходит?

— Ничего. Работаю.

— Врёшь. Римма звонила.

Конечно. Конечно, Римма звонила. Эти двое давно сговорились — моя мать и моя лучшая подруга

образовали негласный альянс по контролю моей личной жизни.

— Мам, всё в порядке...

— Анна Магомедовна. — Полное имя. Плохой знак. — Я спрашиваю один раз. Этот твой сосед — он

что, идиот?

— Он не...

— Потому что если он идиот, — перебила мама, — я приеду и поговорю с ним по-своему. У меня

поезд через три часа, я успею купить билет.

— Мама, не надо.

— Надо. Ты моя дочь. Никто не имеет права тебя мучить.

— Он не мучает. — Я прислонилась к стене, закрыла глаза. — Он просто... написал, чтобы я не

приходила. И всё. Я не знаю, что это значит.

Мама помолчала. Потом — долгий выдох.

— Римма сказала, он хороший.

— Да.

— И девочка его тебя любит.

— Да.

— Тогда подожди. — Мамин голос смягчился. — Мужчины иногда... им нужно время. Твой отец три

недели собирался сделать предложение. Ходил вокруг меня кругами, бледнел, потел. Я уже

думала — заболел чем-то серьёзным.

Я невольно улыбнулась. Эту историю я слышала сто раз.

— Но если завтра ничего не изменится, — добавила мама, — я приеду. И поговорю.

— Хорошо.

— Люблю тебя, Анюта.

— И я тебя.

Я отключилась. Положила телефон на прилавок. Посмотрела на лилии.

Колокольчик звякнул.

Эмилия Константиновна Черногорова — соседка-сплетница с третьего этажа — вошла в

кондитерскую. Сорок пять лет, бухгалтер, и нос во все чужие дела.

— Добрый день, Анечка. — Она оглядела витрину. — Мне эклеров. Шесть штук.

Я молча достала коробку, начала укладывать пирожные.

— Как дела? — спросила Эмилия. И улыбнулась. Странно. Загадочно. Как будто знала что-то,

чего не знала я.

— Нормально.

— Угу. — Она продолжала улыбаться. — Ну ладно. Нормально так нормально.

Я протянула коробку. Она расплатилась, взяла эклеры — и уже в дверях обернулась.

— Хороший сегодня день, Анечка. Очень хороший.

И ушла.

Я уставилась на закрывшуюся дверь. Что это было?

— Аня. — Соня вышла из подсобки. Лицо бледное, глаза огромные. — Мне... мне кое-что

рассказать надо.

— Что?

— Я утром заходила за племянником в садик. Он в одной группе с Дашей.

Я замерла.

— И... — Соня переступила с ноги на ногу. — Петя — ну, мальчик из их группы — он спросил

Дашу, где её новая мама.

Воздух застрял в горле.

— А Даша... — Соня смотрела в пол. — Даша ответила: «Скоро будет».

Поднос выскользнул из моих рук.

Грохот. Корзиночки разлетелись по полу — крем, ягоды, осколки керамики. Я стояла посреди

этого хаоса и не могла пошевелиться.

— Аня! — Соня бросилась ко мне. — Аня, сядь. Сядь, пожалуйста.

Она усадила меня на стул. Сама опустилась на колени, начала собирать осколки. Молча,

быстро, не задавая вопросов.

Дверь хлопнула — Римма. Она же уходила на срочную доставку... Видимо, Соня успела ей

позвонить.

— Я знала. — Римма налила что-то в стакан, сунула мне в руки. — Пей. Валериана.

Я выпила. Горько, противно.

Руки тряслись.

«Скоро будет».

Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.

— Алло?

— Анечка. — Голос женский, тёплый, знакомый. Нина Григорьевна. Мать Максима. — Это Нина

Северцова. Не клади трубку.

— Я... да. Слушаю.

— Держись, девочка. — Её голос был мягким, почти материнским. — Он не идиот. Просто очень

долго собирается с духом.

— Я не понимаю...

— И не надо пока. Просто... не уходи сегодня раньше времени. Хорошо?

Она отключилась.

Я смотрела на телефон. Римма — на меня. Соня переводила взгляд между нами, не решаясь

заговорить.

Лилии пахли сладко и тревожно.

«Он не идиот. Просто очень долго собирается с духом».

Что это значит? Что он готовит? Почему все вокруг знают что-то, чего не знаю я?

Я не понимала, что хуже — полная неизвестность или эти намёки, которые могли означать всё.

Или ничего.

Остаток дня я провела как сомнамбула.

Римма ушла к семи — обняла меня молча, крепко, и ничего не сказала. Соня закрыла витрину,

убрала непроданное в холодильник. Я смотрела, как она двигается по кондитерской, и не могла

заставить себя помочь.

— Иди домой, — сказала я наконец. — Я сама закрою.

— Уверена?

— Да.

Она ушла. Колокольчик звякнул в последний раз.

Тишина.

Я выключила свет в зале. Потом в подсобке. Взяла ключи с крючка у двери.

Всё. Хватит. Этот день меня доконал. Пора домой, под одеяло, и чтобы никто не трогал до

утра.

Я подошла к двери — и замерла.

На стекле белел прямоугольник бумаги. Скотч. Записка.

«Не запирай. Через 10 минут».

Почерк Максима. Резкие буквы, почти как у врача. Я узнала бы его где угодно.

Ключи выпали из пальцев.

Я не стала их поднимать. Просто стояла. Смотрела на записку. В ушах стучало — громко,

оглушительно.

Минута.

Две.

Дверь открылась.

Первой вошла Даша. Платье принцессы — розовое, с блёстками. В руках корзинка. Лепестки роз

— белые и алые — посыпались на пол.

За ней — Максим.

В руках он держал торт. Кривой. Корявый. Крем размазан неровно, буквы пляшут.

«Сдаюсь».

Глава 11.

Торт в его руках покачнулся. Кривой, нелепый, с буквами, которые съезжали вниз, как будто

сползали по крему. «Сдаюсь».

Я смотрела на эту надпись, и воздух застрял где-то в горле.

Даша кружилась между нами, и лепестки роз разлетались по полу кондитерской — белые, алые,

они ложились на плитку, на мои рабочие ботинки, на край фартука с вишенками. Она смеялась,

запрокинув голову, и блёстки на её платье принцессы ловили последний свет из окна.

— Тётя Аня! Тётя Аня, смотри! Папа сам пёк!

Я молчала.

Это сон. Это точно сон. Сейчас я проснусь в своей квартире, одна, и будет снова утро, и

снова неизвестность, и снова этот камень внутри.

— Аня.

Голос Максима. Тихий, чуть хриплый. Совсем не такой, как обычно — не отрывистый, не

командный. Он стоял в дверях моей кондитерской с этим нелепым тортом, и лепестки роз падали

на его кроссовки, и он выглядел так, будто собирался на казнь, а не на признание.

— Аня, я... — Он запнулся. Переступил с ноги на ногу. Торт опасно накренился влево. — Чёрт.