Подожди.

Он перехватил блюдо двумя руками, выровнял. Крем смазался ещё больше. Буква «с» теперь

выглядела как буква «о».

Я стояла посреди своей кондитерской — той самой, которую открыла три года назад, той самой,

где пахло надеждой — и не могла пошевелиться.

— Папа репетировал! — выпалила Даша, подбрасывая очередную горсть лепестков. — Всю ночь! Я

слышала!

— Даша, — простонал Максим.

— Что? Ты сам сказал — надо честно!

Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. И посмотрел на меня так, что у меня подкосились

колени.

— Аня. Я не умею... — Он сглотнул. — Я вообще ничего не умею, кроме как считать цифры и

контролировать всё вокруг. Ты это знаешь. Ты видела. Ты терпела.

Лепестки всё падали. Даша притихла, прижав корзинку к груди.

— Я думал, что жизнь — это система. Калории, графики, расписание. Если всё под контролем —

ничего плохого не случится. Если не есть сахар — не заболеешь. Если не влюбляться — не

сделают больно.

Он говорил, и голос срывался на каждом втором слове. Торт в его руках подрагивал.

— А потом моя дочь сбежала к соседке. На запах твоих чёртовых эклеров. — Он невесело

усмехнулся. — И я пришёл забирать её, и увидел тебя. С мукой на щеке. В этом дурацком

фартуке. И ты смеялась над чем-то, что она сказала, и я... я не знал, куда деться.

У меня защипало в носу.

— Ты меня бесила, — продолжал он. — Своим хаосом. Своими пирогами. Тем, что Даша после

одного дня с тобой любила тебя больше, чем меня после шести лет. Я злился. На тебя, на себя,

на весь мир.

Даша дёрнула его за штанину.

— Папа, ты забыл про главное.

— Я помню. — Он опустил взгляд на дочь, потом снова поднял на меня. — Аня, ты научила

меня... Что жизнь — это не калории и контроль. Это запах выпечки в шесть утра. Смех Дашки,

когда она вымазалась в креме по уши. И женщина с мукой на щеке, которая разговаривает с

тестом как с живым.

Я всхлипнула. Громко, некрасиво. Зажала рот ладонью.

— Я люблю каждую твою складочку, — сказал Максим. И голос у него дрогнул. — Каждый твой

смех. И особенно — твои эклеры.

Пауза.

— В таком порядке, — добавил он.

Даша захлопала в ладоши.

— Это неправда, — прошептала я сквозь пальцы. — Так не бывает. Такие, как ты, не выбирают

таких, как я.

Максим шагнул вперёд. Торт угрожающе накренился.

— Такие, как я — идиоты, которые чуть не упустили лучшее, что с ними случалось.

Он остановился прямо передо мной. Близко. Так близко, что я чувствовала запах крема —

магазинный, не мой, слишком сладкий. И под ним — его запах, кофе и что-то древесное.

— Аня.

Я опустила руку. Щёки мокрые.

— Ты плачешь, — сказал он растерянно.

— Я смеюсь.

— Ты плачешь и смеёшься.

— Так бывает, — выдохнула я. — Когда... когда...

Я не договорила. Потому что он наклонился и поцеловал меня.

Неловко. Торт между нами едва не опрокинулся, и он перехватил его одной рукой, и поцелуй

вышел смазанным, кривым, неправильным — как надпись на том самом торте.

И идеальным.

Его губы на моих. Его свободная ладонь — на моей щеке, там, где всегда остаётся мука. Его

дыхание — рваное, как после пробежки.

Даша вскрикнула так, что зазвенели витрины.

— Получилось! Папа, получилось! Она не убежала!

Мы оторвались друг от друга. Максим смотрел на меня — и на его лице было что-то, чего я

никогда раньше не видела. Он улыбался. По-настоящему. Не вежливо, не вымученно, не криво.

— Ты не убежала, — повторил он.

— Куда бежать? — Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Это моя кондитерская.

Он засмеялся. Коротко, хрипло.

— Справедливо.

Даша втиснулась между нами, обхватила мои колени.

— Тётя Аня, а теперь ты будешь моя мама? Насовсем?

Я посмотрела неё — на эти огромные глаза, на корзинку с остатками лепестков, на блёстки в

растрёпанных волосах.

Потом посмотрела на Максима.

Он молчал. Ждал.

Торт в его руках окончательно съехал набок. Крем капнул на пол.

— Ой, — сказал он.

— Давай сюда. — Я забрала торт, поставила на ближайший стол. — Пока не уронил.

— Я старался.

— Я вижу.

Мы стояли друг напротив друга. Даша — между нами, задрав голову.

— Так что? — спросила она. — Мама?

Я присела на корточки, оказалась с ней на одном уровне.

— Знаешь, зайка, — сказала я тихо, — это сложный вопрос. Нужно время.

— Сколько?

Я посмотрела на Максима. Он протянул руку — и я взяла её.

— Совсем немного, — ответила я. — Совсем немного.

Дверь кондитерской распахнулась с грохотом, который заставил нас обоих вздрогнуть.

— Я знала! — Римма влетела внутрь, как торнадо в цветочном платье. В одной руке — бутылка

шампанского, в другой — телефон с включённой камерой. — Я чёртова ясновидящая! Соня, снимай,

снимай!

За ней протиснулась Соня со своим старым «Кэноном», который она таскала везде «на случай

красивого момента». Сейчас она щёлкала затвором сквозь слёзы, и половина кадров наверняка

выходила смазанными.

— Римма, откуда ты...

— Даша позвонила! — Римма уже обнимала меня, и шампанское больно ткнулось мне в лопатку. —

Маленькая шпионка! Сказала, что папа понёс торт, и если я хочу видеть, как тётя Аня станет

мамой, надо бежать.

Я посмотрела на Дашу. Та невинно поправила корзинку.

— Ты давала ей телефон? — спросила я Максима.

— Она... сама взяла, — он выглядел растерянным. — Пока я нёс торт по лестнице.

— Хитрюга, — выдохнула Соня, опуская фотоаппарат и промокая глаза рукавом.

— Яблоко от яблони, — хмыкнула Римма. Открыла шампанское — пробка выстрелила в потолок,

пена полилась на пол, Даша завизжала от восторга.

И в этот момент я заметила движение за витриной.

Эмилия Константиновна. С котом. Прижимала Барсика к стеклу, и он недовольно шевелил усами.

Наши глаза встретились. Она подняла большой палец и кивнула — медленно, торжественно, как

судья, выносящий вердикт.

Я засмеялась. Не знаю почему — просто не могла остановиться.

— Аня? — Максим коснулся моего локтя. — Ты в порядке?

— Нет, — честно ответила я. — Совсем не в порядке. Это... это слишком.

— Слишком хорошо? — осторожно спросил он.

— Слишком всё.

Его телефон зазвонил. Он вытащил его, посмотрел на экран, и что-то дрогнуло в его лице.

— Мама, — сказал он мне. — Подожди секунду.

Он поднёс телефон к уху.

— Да, мам. Да. Только что. Она... — Он посмотрел на меня. — Она не убежала.

Даже с расстояния я услышала радостный возглас Нины Григорьевны. А потом — басовитый рык на

заднем плане:

— Свадьбу когда?!

Максим поморщился.

— Пап, мы только...

— Захар, дай трубку! — голос Нины Григорьевны. — Максим, не слушай его. Мы очень рады. Я

рада. Передай Ане...

— Она слышит, — сказал Максим.

Пауза.

— Анечка! — крикнула Нина Григорьевна так громко, что Римма подавилась шампанским. — Добро

пожаловать в семью!

— Спасибо, — пискнула я.

— Свадьбу когда?! — снова Захар Петрович.

Максим отключился.

— Извини, — сказал он. — Отец... он...

— Он чудесный, — сказала я.

Соня всхлипнула в углу, светлые волосы выбились из хвоста, щёлкнула ещё один кадр.

— Это так красиво, — всхлипнула она. — Как в моих романах. Только лучше. Потому что

настоящее.

Римма разлила шампанское по бумажным стаканчикам — других под рукой не было.

— За любовь! — провозгласила она. — За калории! За то, что снобы с кубиками иногда

оказываются нормальными людьми!

— Спасибо, — сухо сказал Максим.

— Пожалуйста.

Мы чокнулись. Шампанское было тёплым и слишком сладким, но мне было всё равно.

Стук в окно.

Я обернулась. За стеклом — Глеб Артёмович. В синей спецовке, с разводным ключом в руке. Он