вечер, заказ, кухню и нервы!

Тишина.

Глеб Артёмович перестал писать, наблюдая за нами с интересом.

Римма прикусила губу.

Даша выглянула из-за коробки.

Максим открыл рот. Закрыл. Желваки на скулах дёрнулись.

— Я… — начал он.

И замолчал.

Лицо застыло, будто он натянул на себя привычную броню. Он физически не мог произнести эти

слова — я видела, как он борется с собой, и проигрывает.

Телефон снова завибрировал. Соня.

Я схватила трубку.

— Да!

— Клиентка перезвонила! Говорит — или подтверждение, или она ищет другого кондитера!

— Скажи ей — будут эклеры. Завтра к двум. Обещаю.

— Но как…

— Я разберусь!

Я нажала отбой и посмотрела на Максима.

— Деньги оставьте себе. Мне нужно работать.

Я развернулась к кухне, давая понять, что разговор окончен.

За спиной раздался топот маленьких ног. Потом — тёплые ладошки вцепились в мою юбку.

— Тётя Аня, я не хочу домой!

Даша. Она смотрела на меня снизу вверх огромными глазами, в которых плескался страх и

что-то ещё — надежда.

— Даша, — голос Максима стал жёстче. — Пойдём. Сейчас же.

Девочка мотнула головой и крепче вцепилась в ткань.

В коридоре появилась женщина — та самая строгая няня в сером платье, которую я мельком

видела утром. Людмила Борисовна, кажется. Лицо у неё было красным, губы сжаты в тонкую

линию.

— Дарья! — она произнесла это так, будто зачитывала приговор. — Немедленно отпусти соседку

и иди сюда!

Даша в ответ прижалась ко мне ещё теснее. Я чувствовала, как она дрожит.

— Не пойду! Там скучно! И каша противная!

Людмила Борисовна шагнула к нам. Я невольно отступила, Даша — со мной, не выпуская юбку.

— Максим Захарович, — няня повернулась к нему, — я предупреждала. Ребёнку нужна дисциплина,

а не потакание капризам.

— Я не капризничаю! — Даша топнула ногой. — Тётя Аня добрая! А вы злая!

— Дарья!

— И каша у вас комками!

Римма фыркнула, прикрыв рот ладонью. Глеб Артёмович кашлянул, пряча улыбку в усы.

Я стояла, как дура, с чужим ребёнком на юбке, и понятия не имела, что делать. Девочка была

тёплая, пахла молоком и чем-то сладким. Она доверяла мне — совершенно незнакомому человеку —

больше, чем собственной няне.

Это было странно. И немного пугающе.

— Даша, — я присела, осторожно отцепляя её пальцы от ткани. — Тебе правда нужно идти домой.

Папа волнуется.

— Он не волнуется, — она шмыгнула носом. — Он работает. Всегда работает.

Максим дёрнулся, будто его ударили. Лицо осталось неподвижным, но что-то в глазах

изменилось — на долю секунды.

— Всё, — Людмила Борисовна выпрямилась. — Достаточно.

Она сняла фартук — серый, под цвет платья — и сложила его. Медленно. Аккуратно. Положила на

вытянутую руку Максима.

— Я увольняюсь, — сказала она. — Эта девочка — не ребёнок, а стихийное бедствие. Ищите

другую няню.

И вышла. Не оглядываясь. Каблуки простучали по коридору, хлопнула входная дверь.

Тишина.

Максим стоял с фартуком в руке, глядя на него так, будто не понимал, как эта тряпка там

оказалась. Потом поднял Дашу на руки — механически, привычным движением. Она обняла его за

шею, уткнулась носом в плечо.

— Пап, — прошептала она. — Я хочу к тёте Ане.

Он посмотрел на меня. В глазах — паника, которую он пытался спрятать за ледяной маской. Не

получалось. Маска трескалась по швам.

Римма толкнула меня локтем. Я покачала головой.

Нет. Не моё дело. Не мой ребёнок. Не мои проблемы.

— Всего доброго, — сказала я и закрыла дверь.

Прямо перед его лицом.

Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.

— Ну ты даёшь, — выдохнула Римма.

Глеб Артёмович крякнул и поставил подпись на акте.

— Вода сводит людей, — повторил он задумчиво. — Помяните моё слово.

Я не ответила.

За дверью было тихо. Потом — шаги. Удаляющиеся.

Это ещё не всё, подумала я, открывая глаза. Этот человек вернётся.

Глава 3.

Тридцать эклеров стояли на столе ровными рядами, как солдаты после парада. Глазурь застыла

идеально — ни одной трещинки, ни одного потёка. Я смотрела на них и не верила, что

справилась.

Часы показывали половину одиннадцатого утра. За окном сияло майское солнце, птицы

заливались так, будто им заплатили за концерт. А я сидела на табуретке, привалившись спиной

к холодильнику, и не могла пошевелиться.

Бессонная ночь давала о себе знать. Руки гудели, глаза слипались, в голове — приятная

пустота. Заказ готов. Клиентка приедет в два. Можно выдохнуть.

Я потянулась, хрустнув позвоночником. Потолок над головой всё ещё хранил следы вчерашнего

потопа — тёмное пятно расползлось неровной кляксой, штукатурка местами вздулась. Но это

потом. Сейчас — душ, кофе и хотя бы час сна.

Телефон зазвонил, когда я уже поднялась.

Мама. Конечно.

Я посмотрела на экран, как на бомбу с часовым механизмом. Сбросить? Она перезвонит. Не

взять? Она перезвонит двадцать раз, а потом напишет, что у неё инфаркт от волнения.

— Да, мам.

— Анечка! Я уже два часа жду звонка! Ты жива?

— Жива. — Я снова опустилась на табуретку. — Работала всю ночь.

— Всю ночь? Зачем? Ты же угробишь здоровье!

— Срочный заказ.

— Какой заказ важнее здоровья? Ты ела хоть что-нибудь? Спала? Почему ты мне не позвонила?

Я прикрыла глаза. Голос мамы лился в ухо тёплой, вязкой волной — знакомой до последней

интонации. Сейчас будет про режим, потом про давление, потом…

— А соседка твоя, Эмилия, — мама резко сменила курс, — написала мне в одноклассниках.

Я выпрямилась.

— Что?

— Ну да. Мы же с ней в одной группе состоим, «Кулинарные рецепты для здоровья». Она там

фотографии своего кота выкладывает, хотя при чём тут рецепты — непонятно. Так вот, она

написала, что к тебе вчера приходил мужчина.

Я застонала.

— Мам, это сосед. Новый. Он залил мне квартиру.

— Залил? — Голос мамы стал острым. — Потоп? У тебя потоп? Почему я узнаю последняя?

— Потому что я была занята. Тридцать эклеров сами себя не испекут.

— Тридцать? Когда ты принимала заказ было всего двадцать четыре!

— Клиентка увеличила заказ.

Пауза. Я слышала, как мама переваривает информацию. Надеялась, что тема соседа забыта.

Наивная.

— Так что за мужчина? Эмилия написала — высокий, симпатичный, с ребёнком.

— Мам…

— С ребёнком, Анечка! Это серьёзно! Разведённый?

— Понятия не имею. — Я потёрла переносицу. — И мне всё равно.

— Как это — всё равно? Тебе тридцать два года!

— Тридцать два — не приговор.

— Это я в тридцать два уже тебя родила и борщ варила на всю семью! А ты…

Я встала и подошла к окну. Кухня соседа напротив — занавески задёрнуты. Тихо. Может,

уехали.

— Мам, он мне квартиру затопил. Весь заказ уничтожил. Какая романтика?

— Ну и что — затопил? Починит! Мужчина с руками — это ценность. А что он молодой, при

деньгах…

— Откуда ты знаешь, что при деньгах?

— Эмилия видела, как он расплачивался картой — чёрной, без надписей. Такие только у

премиальных клиентов.

Я закрыла лицо ладонью. Эмилия Константиновна. Всевидящее око подъезда.

— Мам, он сноб. Задрал нос до потолка, нахамил мне, обозвал мою выпечку «пустыми

калориями». Никакой романтики. Точка.

— Обозвал? — Мама возмутилась. — Твою выпечку? Да он что, не в себе?

— Вот именно.

— Хотя… — она задумалась. Это было слышно по паузе. — Это он от растерянности, наверное.

Мужчины, когда волнуются, всегда глупости говорят. Твой отец, царствие небесное, когда

первый раз пришёл знакомиться — назвал мою маму «женщиной в возрасте». Она потом три года с

ним не разговаривала.

— Мам, я не собираюсь…