распухшее, с мешками цвета баклажана.

Но руки больше не дрожали.

Невеста ждала. Свадьба не отменится из-за того, что у кондитера разбито сердце.

Я взяла венчик. Посмотрела на рисунок, приколотый к доске объявлений над столом.

«Симья».

Три фигурки под кривым солнцем.

Я работала.

Третий ярус встал на место в начале одиннадцатого. Я отступила на шаг, оценивая конструкцию

— ровно, устойчиво, без перекосов.

Остались последние штрихи — живые цветы и финальное выравнивание.

Соня ушла полчаса назад, когда я наконец перестала шмыгать носом над кремом. Взяла с меня

слово, что я лягу спать, как только закончу собирать основу.

Врать подругам — плохая привычка.

Я вышла на лестничную клетку — вынести мусор, размять ноги, вдохнуть что-то кроме ванили и

собственной жалости.

На площадке между этажами стояла женщина.

Невысокая, с аккуратной седой стрижкой и прямой спиной. Пальто песочного цвета, шёлковый

платок на шее. Она смотрела в окно, но обернулась на звук моих шагов.

Глаза — те же. Серые, внимательные. Только морщинки в уголках и мягче взгляд.

— Вы — Анна?

Я кивнула, сжимая мусорный пакет как щит.

— Нина Григорьевна. — Она не улыбнулась, но и холода в голосе не было. — Мать Максима. Мы с

мужем приехали навестить внучку.

Вот оно. Сейчас скажет: знаю я таких, как вы. Моему сыну нужна женщина другого сорта.

Я приготовилась.

— Даша только о вас и говорит. — Нина Григорьевна чуть склонила голову. — «Тётя Аня печёт

волшебные пирожные. Тётя Аня знает все сказки. Тётя Аня самая красивая».

Я сглотнула — слова застряли где-то на полпути.

— Мой сын — упрямый осёл, — сказала она негромко. — Не судите его строго. Он просто очень

боится.

Она кивнула мне и пошла вверх по лестнице. Каблуки простучали коротко, сухо.

Я стояла с мусорным пакетом в руках и не понимала, что только что произошло.

Глава 8.

Мусорный пакет выскользнул из пальцев.

Я подняла его машинально, не отрывая взгляда от лестничного пролёта, где только что стучали

каблуки Нины Григорьевны. Песочное пальто, шёлковый платок, прямая спина. И слова —

странные, неожиданные, как тёплый дождь посреди января.

«Он просто очень боится».

Мать Максима. Приехала навестить внучку. Не сказала «держитесь подальше». Не посмотрела с

презрением на мои опухшие глаза и старую футболку с пятном от малинового джема.

Я спустилась к мусоропроводу. Створка лязгнула глухо, привычно. Обратно поднималась

медленно, считая ступеньки.

Четырнадцать до моего этажа. Четырнадцать — и ещё три до двери с номером сорок семь, где

сейчас Максим с родителями. И Даша. И, может быть...

Нет. Не думай.

Квартира встретила запахом ванильного крема и тишиной. Торт был почти готов. Рисунок Даши

смотрел на меня с доски объявлений: солнце, три фигурки, кривые буквы.

«Симья».

Я села на табуретку. Ноги гудели, веки слипались — сколько я не спала? Два дня? Три?

Нина Григорьевна сказала: Даша только обо мне и говорит. «Тётя Аня самая красивая».

Шестилетняя девочка думает, что я красивая. Круглая, с мукой на щеке, с этими бёдрами,

которые не влезают ни в одни приличные джинсы.

А её бабушка — мать того самого Максима, который бегает по утрам и считает калории — не

посмотрела на меня как на недоразумение.

Может, это просто вежливость? Интеллигентная женщина, врач на пенсии. Наверняка умеет

говорить правильные слова в неловких ситуациях. «Упрямый осёл» — это про сына можно сказать

кому угодно, ничего личного.

Я потёрла лоб. Мысли путались, наползали друг на друга.

Кристина. Идеальная, как с обложки. Пальто Burberry, холодные духи, снисходительный взгляд.

«Временная помощь». «Так мило».

Они уезжали вместе. На такси. Как семья.

А потом Максим стучал в мою дверь в половине третьего ночи. Просил открыть. «Даша

спрашивает про тебя каждый час».

Я не открыла.

Правильно? Неправильно? Уже не понять.

Часы на стене показывали половину одиннадцатого. За окном — густая майская темнота, редкие

фонари, чей-то припаркованный внедорожник у подъезда. Обычный поздний вечер. Обычный двор.

Нужно закончить с цветами для торта.

Я встала, подошла к рабочему столу и продолжила работу. Руки двигались привычно, уверенно —

тело помнило, что делать, даже когда голова отказывалась соображать.

«Не судите его строго».

Я не сужу. Я просто... не понимаю. Ничего не понимаю.

Зачем Кристина вернулась? Что она хочет — дочь, которую бросила четыре года назад? Мужа, от

которого ушла сама?

И при чём тут я — соседка с мукой на щеке, временная помощь, та, что печёт «вредную еду»?

Стук в дверь.

Я замерла.

Не Максим — он стучит иначе, увереннее. Этот стук был... мелким. Торопливым. Низким — на

уровне моего бедра.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок.

Даша.

В пижаме с единорогами, босиком, с растрёпанными волосами. Щёки мокрые, губы дрожат.

Я распахнула дверь.

— Тётя Аня!

Она влетела в квартиру, обхватила мои ноги, уткнулась лицом в колени. Маленькое тело

сотрясалось от рыданий — беззвучных, отчаянных.

— Дашенька. — Я присела на корточки, взяла её за плечи. — Что случилось? Ты одна? Где папа?

— Там. — Она махнула рукой куда-то в сторону лестницы. — С бабушкой и дедушкой. Там скучно.

И нельзя ничего. Совсем ничего!

Я вытерла ей щёки краем своей футболки. Слёзы всё текли — крупные, горячие.

— Как ты ушла? Они знают, что ты здесь?

Даша помотала головой.

— Я тихонечко. Пока они разговаривали. Бабушка сказала — иди поиграй. А я не хочу играть. Я

хочу к тебе.

Она снова вцепилась в меня, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в ткань на моей

спине. Шестилетняя девочка, сбежавшая посреди ночи в чужую квартиру. Босиком. По холодному

бетону лестничной клетки.

— Солнышко, тебе нужно домой. Папа будет волноваться.

— Не хочу домой! — Голос сорвался на всхлип. — Папа грустный. Совсем-совсем грустный. И та

тётя приезжала опять.

Я замерла.

— Какая тётя?

— Красивая. Из телевизора которая. — Даша шмыгнула носом. — Она сказала, что она моя мама.

Но она не мама! У мамы руки тёплые. И пахнет вкусно. А у неё — как в магазине, где духи

продают.

Кристина. Приезжала опять.

Значит, вчерашняя поездка на такси — это было не всё. Она возвращается. Снова и снова.

— Дашенька. — Я погладила её по волосам, влажным от слёз. — Когда она приезжала?

— Сегодня. Днём. Когда я спала. А потом проснулась, а папа совсем тихий. И бабушка него

смотрит. И дедушка молчит. — Она подняла на меня глаза — те самые, огромные, серые, с

мокрыми ресницами. — Тётя Аня, я боюсь.

— Чего боишься?

— Что она меня заберёт. Та тётя. Она же мама, да? Мамы забирают детей. В сказках всегда

так.

Я прижала её к себе. Маленькое сердце колотилось о мою грудь — быстро, испуганно.

— Никто тебя не заберёт, — сказала я. — Слышишь? Никто.

Я не имела права это говорить. Я — никто. Соседка. Временная помощь. Случайный человек в её

маленькой жизни.

Но Даша обняла меня крепче, и я почувствовала, как её дыхание замедляется. Успокаивается.

Выравнивается.

— Посиди здесь минутку, — сказала я. — Я возьму тапочки — ноги совсем холодные.

Она кивнула, не отпуская мою руку.

Я нашла ей шерстяные носки — толстые, с оленями, ещё бабушкины. Надела на маленькие ступни,

растёрла пальцы.

— Так лучше?

— Угу.

Даша сидела на полу прихожей, прислонившись к стене, и смотрела на меня снизу вверх. В

пижаме с единорогами, в шерстяных носках до колен. Растрёпанная, заплаканная.

Моя. Не моя. Чужой ребёнок, который почему-то сбежал именно сюда.