За стеной что-то стукнуло. Я замерла с яйцом в руке.

Шаги? Нет. Показалось.

Они уехали. На такси. Втроём. Как семья.

Яйцо треснуло — слишком сильно ударила о край миски. Скорлупа рассыпалась, острый осколок

впился в желток. Пришлось вылавливать.

Ничего. Справлюсь. Я всегда справляюсь.

К десяти утра первые два коржа стояли в духовке. Квартира пропахла ванилью и сливочным

маслом — запах, который обычно успокаивал. Сегодня — нет.

Звонок в дверь.

Я вздрогнула. Вытерла руки о полотенце. Подошла, посмотрела в глазок.

Соня. Светлые волосы собраны в хвост, в руках — пустая чашка.

— Привет, — сказала она, когда я открыла. — У тебя соли не найдётся? У меня закончилась, а

магазин ещё не...

Она осеклась. Уставилась на моё лицо.

Я отвернулась, пошла на кухню. Соня двинулась следом.

— Аня.

— Соль в шкафу над плитой. Бери сколько нужно.

— Аня, ты плакала.

— Нет.

— У тебя глаза красные. И нос.

Я молча достала пачку соли, протянула ей. Соня не взяла.

— Что случилось?

— Ничего. Работы много. Срочный заказ.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно. Потом положила пустую чашку на стол, сняла

куртку, повесила на спинку стула.

— Где фартук?

— Соня...

— Запасной. Который с ромашками. Я помогу.

Спорить не было сил. Я кивнула на ящик возле холодильника.

Мы работали молча. Соня взбивала крем, я готовила следующую партию бисквита. Таймер духовки

тикал — ровно, мерно, как сердце, которое не умеет болеть.

За стеной снова что-то стукнуло. На этот раз — точно не показалось.

— Соседи вернулись? — спросила Соня, не поднимая головы от миски.

— Не знаю. — Я сыпанула муку в сито. — Мне всё равно.

Она промолчала. Умница.

Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Экран высветил «Мама» с тремя сердечками — сама

добавляла смайлы, когда я не видела.

Я хотела сбросить. Но мама перезвонит. И ещё раз. И ещё. А потом приедет сама — проверить,

не умерла ли дочь.

— Привет, мам.

— Анечка! Что с голосом?

— Всё нормально. Работаю.

Пауза. Я слышала, как мама дышит в трубку — тяжело, с присвистом. Давление, наверное. Или

просто волнуется.

— Ты плакала.

Не вопрос. Утверждение.

— Нет.

— Не ври матери.

Я закрыла глаза. Сжала телефон так, что пальцы побелели. Соня тактично вышла в ванную —

якобы помыть руки.

— Мам, я правда занята. Большой заказ, свадьба в субботу.

— Анна Магомедовна.

Полное имя. Плохой знак.

— Что случилось? — продолжала мама. — Этот твой сосед? Эмилия говорила, он часто к тебе

заходит. Обидел тебя? Я ему...

— Мам, нет. Никто меня не обидел. Я просто устала.

— Я приеду.

— Не надо.

— Приеду завтра же. Посмотрю на тебя, накормлю нормальной едой, а не этими твоими...

— Мама, пожалуйста! — Голос сорвался. Предательски, жалко. — Не приезжай. Мне нужно

работать. Три дня без сна, понимаешь? Три яруса! Если ты приедешь — я не справлюсь.

Пожалуйста.

Тишина. Длинная, тягучая.

— Хорошо, — наконец сказала мама. Тихо, непривычно мягко. — Не приеду. Но ты мне позвонишь.

Каждый вечер. Слышишь?

— Слышу.

— И поешь нормально. Не только свою выпечку.

— Угу.

— Анечка... — Снова пауза. — Что бы там ни случилось — ты справишься. Ты у меня сильная.

Как я.

Я молча кивнула, забыв, что она не видит.

— Люблю тебя, мам.

— И я тебя, доченька.

Гудки.

Я положила телефон на стол. Посидела минуту, глядя в стену.

Потом встала и вернулась к тесту.

Соня появилась на кухне так тихо, что я вздрогнула, когда она заговорила.

— Я могу остаться до вечера. Завтра выходной.

— Спасибо.

Больше мы не разговаривали. Только шум миксера, звон посуды и тиканье таймера. И — если

очень прислушаться — голоса за стеной.

Но я не прислушивалась.

Стук в дверь раздался около полуночи.

Я замерла с кондитерским мешком в руках. Крем потёк на поднос — белая лента, похожая на

слезу.

— Аня!

Его голос. Глухой, как через вату.

Соня подняла голову от противня, посмотрела на меня вопросительно. Я качнула головой — нет.

— Аня, открой. Пожалуйста.

Пожалуйста. Он никогда не говорил «пожалуйста». Командовал, требовал, иногда просил — но

так, словно делал одолжение.

Я отложила мешок. Вытерла руки о фартук — тот самый, с ромашками, который надела Соня, но

потом мы поменялись.

— Я знаю, что ты дома. Свет горит.

Шаг к двери. Ещё один. Ладонь легла на холодное дерево, и я прижалась лбом к щели между

косяком и полотном. Пахло подъездом — пылью, чужими ужинами, чем-то неуловимо знакомым.

— Даша спрашивает про тебя. Каждый час.

Я закусила губу. Сильно, до боли.

— Аня...

Тишина. Потом — вздох. Тяжёлый, усталый.

Его шаги удалялись — медленные сначала, словно он ждал, что я передумаю, потом быстрее.

Хлопнула дверь соседней квартиры.

Я сползла по стене, села прямо на пол в коридоре. Линолеум был холодным даже через джинсы.

— Аня? — Соня выглянула из кухни. — Ты...

— Всё нормально. Работаем.

Она не поверила. Но промолчала.

Утро пришло незаметно — просто свет за окном стал серым вместо чёрного. Я не спала ни

минуты.

Соня ушла в шесть — я настояла. Ей нужно отдохнуть, а мне... Мне нужно было остаться одной.

Около десяти в дверь снова постучали.

Я вздрогнула, едва не уронив противень. Потом узнала ритм — нетерпеливый, дробный.

— Анна Магомедовна! — Голос Эмилии Константиновны, соседки с первого этажа. — Вы дома?

Я подошла к двери, но открывать не стала.

— Да?

— Тут... — Шорох бумаги. — Девочка от Северцовых просила передать. Сказала — обязательно,

лично в руки.

Что-то белое скользнуло в щель почтового ящика. Сложенный вчетверо лист.

— Я ухожу, не буду мешать! — крикнула Эмилия Константиновна, и её каблуки застучали вниз по

лестнице.

Я смотрела на почтовый ящик. На белый уголок, торчащий из прорези.

Не бери. Не смотри. Так будет проще.

Руки не слушались.

Я открыла ящик, достала листок. Развернула.

На листке — рисунок восковыми мелками, яркими, как леденцы. Три фигурки держатся за руки:

большая тёмная — он, маленькая в розовом платье — она, и посередине...

Посередине — женщина с рыжими волосами. Круглая, с улыбкой до ушей. Над головами — огромное

жёлтое солнце с лучами-палочками.

Внизу — кривые буквы, старательные, детские: «Тётя Аня + мы = симья».

«Симья». Через «и». Даше шесть лет, она только учится писать.

Я стояла посреди коридора и смотрела на этот листок. На солнце с кривыми лучами. На три

фигурки, сцепленные руками.

Слёзы пришли не сразу. Сначала — странный звук, похожий на всхлип и вот уже не остановить.

Ноги подкосились.

Я прислонилась к холодильнику, прижимая рисунок к груди, и рыдала. Громко, некрасиво,

взахлёб — так, как не плакала, наверное, с похорон бабушки.

Дверь хлопнула. Шаги. Соня — она забыла телефон, вернулась за ним час назад и осталась,

хотя я говорила...

— Анечка.

Она ничего не спросила. Просто села рядом, прямо на холодный линолеум, и взяла меня за

руку. Ладонь у неё была тёплая, чуть шершавая от муки.

Мы сидели так долго. Минуту, две, десять — я не считала. За окном гудели машины, где-то

хлопнула дверь подъезда, ветер шевелил занавеску.

— Тебе надо говорить, — сказала Соня наконец. — Просто дыши.

Я дышала. Всхлипывала. Снова дышала.

Рисунок мялся в моих пальцах, но я не могла его отпустить.

В десять часов вечера я стояла у рабочего стола.

Глаза опухли так, что едва открывались. Зеркало в ванной показало мне лицо — красное,