Мы не дошли до кухни.

Стук в дверь — короткий, требовательный. Я вздрогнула. Даша вцепилась в мою руку так, что

ногти впились в кожу.

— Тётя Аня, не открывай.

— Солнышко...

— Пожалуйста.

Стук повторился. Я погладила Дашу по голове и пошла к двери.

Кристина стояла на пороге. Одна. За её спиной в проёме сорок седьмой маячил силуэт Максима.

— Простите, что снова беспокою, — она улыбалась. Вежливо. Безупречно. — Но нам нужно

поговорить. Семьёй. Вы же понимаете?

Я понимала. Конечно, понимала.

— Да, конечно. Даша, иди к папе.

— Нет!

Даша обхватила мою ногу. Шесть лет, а хватка — как у бульдога.

— Дашенька, — Кристина присела. Её колени даже не коснулись пола — идеальный баланс на

каблуках. — Мама хочет с тобой поговорить. Ты же скучала?

Молчание.

— Даша?

— Я не скучала.

Пауза. Кристина выпрямилась. Посмотрела на меня — всё ещё с улыбкой, но глаза стали

холоднее.

— Анна, я ценю вашу помощь. Правда. Но сейчас нам нужно побыть втроём. Вы же понимаете —

семейные дела.

Семейные. Втроём. Я здесь лишняя. Толстая соседка с печеньем и тапочками в виде кроликов.

— Конечно.

Я присела перед Дашей. Её глаза — огромные, перепуганные — смотрели на меня с мольбой.

— Солнышко, тебе нужно поговорить с мамой и папой. Это важно.

— Не хочу.

— Я знаю. Но иногда мы делаем то, чего не хотим.

— Почему?

Потому что так устроена жизнь. Потому что я — никто. Потому что у тебя есть настоящая мама,

а я просто пеку пирожки.

— Потому что так правильно.

Даша смотрела на меня. Потом медленно разжала пальцы.

— Ты будешь здесь?

— Буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Максим подошёл. Взял дочь за руку — осторожно, будто она могла рассыпаться.

— Пойдём, Даш.

Даша оглянулась на меня. Раз, другой. Кристина положила ладонь ей на плечо — Даша

дёрнулась, но не отстранилась.

Дверь сорок седьмой закрылась.

Я стояла в прихожей. Тишина. Только часы на стене — тик-так, тик-так.

Прошла на кухню и машинально включила чайник. Выключила. Снова включила — пальцы

действовали сами.

За стеной — голоса. Приглушённые, неразборчивые. Голос Кристины — ровный, мелодичный. Голос

Максима — короткие рубленые фразы. И тишина. Даша молчала.

Я представила, как Даша сидит на диване — маленькая, сжавшаяся. А напротив, наверное, эта

женщина с идеальной укладкой и маникюром.

Чайник щёлкнул. Я вздрогнула.

Налила чай. Руки тряслись — несколько капель упало на стол. Вытерла рукавом.

Голоса за стеной стали громче. Кристина что-то говорила — длинно, настойчиво. Максим

ответил одним словом. Снова тишина.

Я отставила чашку.

Зеркало в прихожей. Зачем я туда пошла? Не знаю. Ноги сами принесли.

Отражение смотрело на меня. Бесформенный силуэт в растянутой футболке. Красные глаза — не

спала нормально уже третий день, Даша просыпалась от кошмаров. Пятно теста на щеке — когда

успела? Волосы собраны в неряшливый пучок, половина прядей выбилась.

Рядом с Кристиной я — никто, просто удобная соседка. Та, что всегда под рукой и никогда не

откажет.

Я подняла руку. Потёрла щёку — тесто размазалось сильнее.

За стеной хлопнула дверь. Шаги. Голос Кристины — что-то про «подумай» и «позвоню».

Стук каблуков по лестнице. Всё тише, тише.

Ушла?

Я прислушалась. В сорок седьмой — тишина. Потом — детский плач. Тихий, сдавленный, будто

Даша зажимала рот ладошкой.

Что-то болезненно дёрнулось в груди.

Я сделала шаг к двери. Остановилась.

Это не моя семья. Не мой ребёнок. Не моё дело.

Плач за стеной стих.

Я вернулась на кухню. Села за стол. Чай остыл.

На подоконнике — печенье, которое я обещала Даше. Овсяное, с изюмом. Её любимое.

Я смотрела на тарелку и думала: что я вообще делаю? Играю в семью, которая мне не

принадлежит. Привязываюсь к ребёнку, у которого есть мать. Настоящая. Красивая. В пальто

Burberry.

Телефон лежал на столе. Римма. Нужно позвонить Римме.

Но пальцы не двигались.

Я просто сидела и смотрела на остывший чай.

Телефон сам оказался в руке. Пальцы нашли контакт — «Римка».

Гудок. Второй.

— Ань? Ты чего так поздно?

Я открыла рот — и вместо слов вырвался всхлип.

— Аня! Что случилось?! Кто тебя обидел?

— Она приехала, — выдавила я. — Его бывшая. Кристина.

Тишина. Потом — скрип, будто Римма резко села.

— Так. Рассказывай.

Я рассказала. Сбивчиво, глотая слова. Про пальто Burberry. Про каблуки. Про «услуги няни» и

про то, как Даша вцепилась в мою руку.

— И она такая... идеальная. Понимаешь? Ни складочки, ни морщинки. А я — тесто на щеке и

тапочки с кроликами.

— Анна! — Римма рявкнула так, что я отдёрнула телефон от уха. — Ты себя слышишь вообще?!

— Но...

— Никаких «но»! Она — глянцевая пустышка с ботоксом вместо души! А ты — настоящая! Живая! У

тебя ребёнок её собственный от неё прячется, соображаешь?!

Слёзы текли по щекам. Я их не вытирала.

— Рим, ты не понимаешь. Они же... они семья. Настоящая.

— Ань, ты дура.

— Спасибо за поддержку.

— Пожалуйста. — Голос смягчился. — Ложись спать. Утром всё будет иначе.

Я не поверила. Но легла.

Не спала.

Утром свет ударил в глаза — жёсткий, бесцеремонный. Я подошла к окну, не зная зачем.

Внизу — такси. Жёлтое, яркое.

Максим. Кристина. Между ними — Даша.

Идеальная картинка: высокий мужчина, элегантная женщина, ребёнок.

Семья.

Горло перехватило. Я отвернулась.

Где-то внизу, за закрытым окном, детский голос крикнул что-то — громко, отчаянно. Но я уже

не смотрела.

Глава 7.

Семья. Настоящая семья.

Я отошла от окна. Ноги несли сами — не к дивану, не к кровати. На кухню. Туда, где всегда

можно спрятаться.

Холодильник гудел ровно, равнодушно. Я открыла дверцу — просто чтобы что-то сделать. Масло.

Яйца. Сливки. Три лимона, которые купила для курда. Всё на месте. Всё как вчера, позавчера,

неделю назад.

Только я — другая.

Дверца захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной, съехала вниз, села прямо на пол. Линолеум

холодил через тонкую ткань пижамы.

За стеной — тишина. Уехали.

Телефон.

Я потянулась к столу, нашарила его на краю. Экран засветился — семь утра. Контакты.

Пролистала вниз, мимо «Мама», мимо «Римка», мимо «Соня».

«Алина В. — свадьба».

Она писала две недели назад. Трехъярусный торт, срочно, бюджет не ограничен. Я отказала —

не успевала с текущими заказами. Теперь...

Нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно.

— Алло? — Сонный голос. — Кто это в такую рань?

— Алина, это Анна Рябинина. Кондитерская «Рябинка». Вы мне писали насчёт свадебного торта.

Пауза. Шорох одеяла.

— Да, писала. Вы же отказали.

— Я передумала. — Собственный голос звучал чужим, деревянным. — Когда свадьба?

— В субботу. Но вы же сами сказали — невозможно за такой срок...

— Возможно. Три огромных яруса, сложный декор, крем на швейцарской меренге, живые цветы.

Сделаю.

Снова пауза. Потом — недоверчивый смешок.

— Вы серьёзно? Это три дня!

— Серьёзно.

Я слышала, как она совещается с кем-то рядом. Жених, наверное. Счастливые люди, которые

просыпаются вместе и обсуждают торт для своей свадьбы.

— Хорошо, — наконец сказала Алина. — Но если сорвёте сроки...

— Не сорву.

Положила трубку. Руки тряслись.

Три дня. Три яруса. Без сна, без перерывов, без возможности думать.

Идеально.

Я поднялась с пола. Достала из шкафа большую миску, венчик, мерный стакан. Движения были

автоматическими — тело знало, что делать, даже когда голова отказывалась соображать.

Мука. Сахар. Ваниль. Яйца комнатной температуры.