— Борщ, — пояснила я. — Домашний. Для Даши.

— Она не ест…

— Ест. Я проверяла.

Он посторонился. Молча. Я прошла на кухню — стерильную, белую, без единого лишнего

предмета. Даша уже бежала навстречу.

— Боооорщ! Ура!

Я разлила по тарелкам. Даша ела так, будто её неделю не кормили, — с причмокиванием, с

хлебом, со сметаной. Я сидела рядом, смотрела на неё и чувствовала что-то странное. Тёплое.

Забытое.

Глава 4.

Неделя пролетела как один длинный, странный, выматывающий день.

Каждое утро я просыпалась в шесть, пекла что-нибудь для заказов, а к девяти уже стояла на

пороге сорок седьмой квартиры. Даша встречала меня визгом и объятиями, будто мы не виделись

год. Максим кивал от двери кабинета и исчезал за ней до обеда.

Мы почти не разговаривали. Он работал. Я готовила. Даша болтала за двоих.

И всё бы ничего, если бы не таблица.

Я увидела её в понедельник, на третий день нашего «договора». Белый лист формата А4,

приклеенный к холодильнику магнитами в форме фруктов. Аккуратный, распечатанный на принтере,

с логотипом какого-то фитнес-приложения в углу.

«МЕНЮ НА НЕДЕЛЮ», — гласил заголовок жирным шрифтом.

Я подошла ближе. Прищурилась.

Понедельник. Завтрак: овсяная каша на воде (150 г) — 88 ккал, белки 3 г, жиры 1,5 г,

углеводы 15 г. Обед: куриная грудка на пару (120 г), брокколи (100 г) — 187 ккал. Ужин:

творог обезжиренный (150 г), огурец — 107 ккал.

И так далее. Вторник, среда, четверг — колонки цифр, граммы, проценты. В самом низу,

подчёркнутое красным: «ЗАПРЕЩЕНО: сливочное масло, сахар, белый хлеб, выпечка».

Выпечка.

Я перечитала ещё раз. Выпечка — запрещена. Красным. Подчёркнуто.

Кровь прилила к щекам. Я стояла перед этим холодильником, как перед доской позора, и

чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и злое.

Он что, серьёзно? Нанял меня готовить — и тут же запретил мне готовить? Составил меню, даже

не спросив? Расписал каждый грамм, каждую калорию, будто я — автомат по выдаче еды, а не

живой человек с двадцатилетним опытом?

— Тётя Аня, а что ты смотришь?

Даша подошла сзади, потянула меня за подол фартука. Я обернулась, стараясь улыбнуться.

— Ничего, солнышко. Папино расписание.

— А-а-а, — протянула она со знанием дела. — Папа любит расписания. У него везде расписания.

И в телефоне, и на компьютере, и в голове.

— В голове тоже?

— Ага. Он говорит, что без системы — хаос. А хаос — это плохо.

Я посмотрела на таблицу. Потом на Дашу. Потом снова на таблицу.

Хаос, значит. Плохо, значит.

Ну ладно.

— Даша, — сказала я медленно, — а ты любишь овсянку?

Она скривилась.

— Не-а. Она склизкая. И невкусная. Папа говорит, полезная, но я не верю.

— А если я сварю тебе другую овсянку? Вкусную?

Глаза Даши округлились.

— Бывает вкусная?

— Бывает.

Я открыла холодильник. Так, молоко — есть. Масло сливочное — в дальнем углу, спрятано за

контейнерами с куриной грудкой, будто контрабанда. Я достала его, взвесила на ладони. Двести

граммов, «Простоквашино», восемьдесят два процента жирности.

Прекрасно.

Дверь кабинета была закрыта. Из-за неё доносился ровный голос Максима — что-то про

квартальные отчёты и прогнозы на второй квартал. Созвон. Минимум полчаса, судя по его

обычному графику.

Я поставила кастрюлю на плиту. Налила молоко — не воду, молоко, цельное, три и два десятых

процента. Всыпала овсянку. Добавила щепотку соли и — о боже, какой ужас — столовую ложку

сахара.

Даша сидела на высоком стуле у барной стойки и болтала ногами.

— А папа разрешил сахар?

— Папа занят.

— А если он узнает?

Я помешала кашу деревянной лопаткой. Она загустела, запахла детством — тем самым, когда

бабушка варила овсянку на даче, и я ела её прямо из кастрюли, обжигая язык.

— Это будет наш секрет, — сказала я. — Ещё один.

Даша захихикала и прикрыла рот ладошкой.

Каша была готова через семь минут. Я выложила её в глубокую тарелку — белую, без рисунка,

под стать этой стерильной кухне. И тогда достала масло.

Отрезала кусок. Хороший такой, щедрый — граммов тридцать, не меньше. Положила на середину

каши и смотрела, как он начинает таять, растекаясь золотистой лужицей.

Восемьдесят восемь калорий, значит. Три грамма белка.

Вот тебе, Максим Захарович. Вот тебе твоя таблица.

— Вау, — выдохнула Даша. — Она жёлтенькая!

— Это масло. Оно делает кашу вкусной.

— А папа говорит, масло — это жир. А жир — это плохо.

— Папа много чего говорит.

Я поставила тарелку перед ней. Дала ложку. Даша зачерпнула, подула и отправила в рот.

Её лицо изменилось. Глаза закрылись, брови поползли вверх, и она издала звук — что-то

среднее между «ммм» и «ааа».

— Вкусно?

— Это самая вкусная каша в мире! — объявила она с набитым ртом. — Тётя Аня, ты волшебница!

Я улыбнулась. Внутри разлилось что-то тёплое — глупое, детское удовольствие от маленькой

победы.

Даша ела быстро, сосредоточенно, вылизывая ложку после каждого зачерпывания. Когда тарелка

опустела, она подняла на меня умоляющий взгляд.

— Можно ещё?

— Можно.

Я положила ей добавку. Снова с маслом. Снова с сахаром.

Где-то за закрытой дверью Максим всё ещё говорил про квартальные отчёты. А его дочь сидела

на кухне и ела «запрещённую» кашу, и щёки у неё раскраснелись от удовольствия, и она болтала

ногами, и выглядела как совершенно счастливый ребёнок.

Я посмотрела на таблицу. На красную надпись «ЗАПРЕЩЕНО».

И улыбнулась.

Так и запишем: саботаж начался.

Вечером того же дня я стояла у зеркала в прихожей и поправляла волосы.

В третий раз за последние десять минут.

Просто заколка съехала. Просто хотела убрать прядь с лица. Просто...

Я замерла, глядя на своё отражение. Румяна. Когда я успела нанести румяна? И эта блузка —

василькового цвета, которую Римма называла «твоей боевой», — когда я её надела? Я же шла

просто разогреть ужин и уложить Дашу. Не на свидание.

Телефон зазвонил, и я вздрогнула так, будто меня застали за чем-то постыдным.

Римма. Видеозвонок.

— Ну? — её лицо заполнило экран, за спиной мелькали охапки роз. — Докладывай обстановку!

— Какую обстановку? — я отошла от зеркала, чувствуя, как щёки теплеют.

— Не придуривайся. Ты звучишь по-другому. И выглядишь... — она прищурилась. — Подожди. Это

румяна? Ты накрасилась в семь вечера?

— Я всегда пользуюсь румянами.

— Рябинина, я знаю тебя двенадцать лет. Ты пользуешься румянами на свадьбах. Чужих

свадьбах. Что происходит?

Я прислонилась к дверному косяку, пытаясь придать лицу безразличное выражение.

— Ничего не происходит. Работаю. Готовлю. Сижу с ребёнком.

— Угу. С ребёнком чьим?

— Соседским.

— С ребёнком соседа, который — цитирую — «холодный сноб с палкой в одном месте»?

Я почувствовала, как губы сами дёргаются в улыбке. Быстро прикусила нижнюю.

— Он не такой уж... — я осеклась.

Римма на экране расплылась в торжествующей ухмылке. Той самой, которую я ненавидела с

университета.

— Не такой уж — что?

— Ничего.

— Анька. — Она отложила букет, который крутила в руках, и посмотрела мне прямо в камеру. —

Ты в него влюбляешься. Признай.

— Чушь!

— Ты покраснела.

— Здесь жарко.

— Ты поправляешь волосы. Ты это делаешь, только когда нервничаешь из-за мужика.

— Я не нервничаю!

— Ты. В него. Влюбляешься.

Я открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Снова открыла.

— Он невыносимый, — выдавила я наконец. — Он составляет таблицы калорий. Он не даёт ребёнку

сахар. Он смотрит на мою еду так, будто я подсыпаю туда яд.