— А ребёнок — девочка? Мальчик?

— Девочка. Шесть лет. Мам, я устала, мне нужно…

— Шесть лет! Школа скоро! Значит, ему нужна женщина, которая поможет с уроками, с

воспитанием…

— Я не нянька!

— Конечно, не нянька. Ты — находка. Умеешь готовить, добрая, тёплая…

— Мам!

— Что — мам? Я правду говорю! Ты себя в зеркало видела? Ты же красавица! Пышная, румяная,

глаза как у отца — с искоркой. Любой нормальный мужик…

Я прижала телефон плечом и налила себе воды. Горло пересохло. От усталости. От этого

разговора.

— Мам, он смотрел на меня так, будто я — ходячий холестерин.

— Ну и дурак, — отрезала мама. — Значит, нужно его перевоспитать. Накормить нормально. У

тебя борщ есть?

— При чём тут борщ?

— При том! Путь к сердцу мужчины — сама знаешь. Свари борщ, занеси соседям. Скажи — мол, в

качестве извинения за вчерашний конфликт.

— Это он мне квартиру залил! За что мне извиняться?

— Неважно. Главное — повод для общения. Познакомишься ближе, посмотришь, что за человек.

Может, он только снаружи колючий, а внутри…

— Мам. — Я села обратно на табуретку. Ноги не держали. — Я не буду носить борщ незнакомым

мужчинам. Я не буду знакомиться ближе. Я хочу спать. Всё.

Пауза. Долгая. Я уже понадеялась, что мама сдалась.

— Сфотографируй его, — сказала она.

— Что?!

— Ну хотя бы издалека. Я хочу посмотреть, за кого ты не хочешь замуж.

— Мам, я не буду фотографировать соседа! Это… это неприлично!

— Эмилия фотографирует.

— Эмилия — сумасшедшая!

— Эмилия — заботливая соседка. В отличие от некоторых дочерей, которые не звонят матерям по

три дня.

Я вздохнула. Глубоко. Медленно выдохнула.

— Мам. Я тебя люблю. Но мне нужно поспать. Пожалуйста.

Тишина. Потом — вздох в трубке.

— Ладно. Спи. Но ты подумай над моими словами. Мужчина с дочкой — это серьёзно, Анечка.

Такие просто так к соседкам не ходят. Присмотрись.

— До свидания, мам.

— И позвони вечером! Обязательно!

— Позвоню.

Я нажала отбой и уронила телефон на стол.

Присмотрись. Мужчина с дочкой. Это серьёзно.

Я посмотрела на эклеры. Они молчали, не давая советов по личной жизни. За это я их и

любила.

Мама теперь не отстанет. Будет звонить каждый день, спрашивать про соседа, строить планы,

давать советы. Эмилия Константиновна будет докладывать обстановку, как разведчик в тылу

врага. Через неделю весь подъезд будет знать, что я «положила глаз на новенького».

Я застонала и уткнулась лбом в столешницу.

Тихо. Просто хотела тишины. Душ, кофе, час сна — это много?

Стук в дверь раздался так, будто кто-то бил ногой.

Я подняла голову от столешницы. Лоб гудел — приложилась хорошо. Стук повторился. Громче.

Настойчивее.

— Иду, иду…

Встала, покачнулась. Ноги ватные. Сколько я так просидела — минуту? Пять?

Открыла дверь — и отшатнулась.

На пороге стоял он. Максим Северцов. Собственной персоной. В тех же спортивных штанах, в

серой футболке, растрёпанный. Но главное — на руках у него билась рыдающая Даша, которая

швырнула плюшевого зайца мне под ноги и завопила:

— Хочу к тёте Ане! Хочу пирожные! Папа плохой!

— Даша, прекрати, — процедил он сквозь зубы.

— Не-е-ет! — Девочка замолотила кулачками по его плечу. — Ты всегда работаешь! Я хочу к

тёте Ане! Она добрая!

Я смотрела на эту сцену и не знала — смеяться или закрыть дверь. Очень хотелось закрыть.

Захлопнуть и повернуть замок.

— Что вам нужно? — спросила я холодно.

Максим перехватил дочь поудобнее. Его челюсть дёрнулась — будто слова застряли в горле.

— Мне нужна… помощь.

Я моргнула. Потом ещё раз.

— Простите?

— Помощь, — повторил он, и это слово далось ему явно с трудом. — Через сорок минут у меня

созвон с инвесторами. Критически важный. Няня уволилась со скандалом. Я обзвонил три

агентства — никто не может прислать проверенного человека прямо сейчас. А Даша… — он стиснул

челюсти и покосился на дочь, которая всхлипывала, уткнувшись ему в шею, — устроила истерику

и отказывается сидеть с кем-то другим. У меня просто нет выбора.

— И при чём тут я?

Он сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось.

— Она хочет к вам.

Даша подняла голову. Глаза красные, мокрые, огромные. Нижняя губа дрожит.

— Тётя Аня, пожалуйста… Папа злой. А ты добрая. И у тебя вкусно пахнет.

Что-то сжалось в груди. Я перевела взгляд на Максима. Он стоял прямо, но в глазах — что-то

похожее на отчаяние. Еле заметное, спрятанное за маской контроля.

— У меня есть предложение, — сказал он. — Деловое.

Я скрестила руки на груди.

— Слушаю.

— Вы присматриваете за Дашей. Временно. Готовите нам еду — тоже временно. Взамен я беру на

себя ремонт вашей кухни. От и до: потолок, проводка, покраска. И полностью возмещаю

стоимость испорченного заказа.

Я молчала. Он ждал.

— Сколько? — спросила я наконец.

Он назвал сумму. Я чуть не закашлялась. За эти деньги можно было отремонтировать не только

кухню, но и половину квартиры.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Даша снова захныкала, и Максим качнул её на руках — механически, без особой нежности.

— Тётя Аня, ну пожа-а-алуйста…

Я смотрела на неё — на эти всклокоченные косички, на красный от слёз нос, на зайца у моих

ног. Потом на Максима — напряжённого, застывшего, явно ненавидящего каждую секунду этого

разговора.

Он пришёл просить. Ко мне. Тот самый сноб, который вчера обвинял меня в том, что я

«приманиваю детей сахаром».

Злорадство поднялось тёплой волной. Приятное такое, сладкое.

А потом схлынуло. Потому что я поняла: если соглашусь — буду работать на него. На человека,

который смотрит на меня как на ходячий холестерин.

— Я делаю это для Даши, — сказала я медленно. — Не для вас. Это понятно?

Он кивнул. Коротко, резко.

— Понятно.

— И я не ваша прислуга. Я — сосед, который помогает. Временно.

— Да.

— И если вы ещё раз скажете что-то про «приманивание детей»…

— Не скажу.

Даша перестала всхлипывать. Смотрела на меня во все глаза. С надеждой.

— Ладно, — выдохнула я. — Давайте её сюда.

Максим шагнул через порог и передал мне дочь. Даша тут же обвила мою шею руками, прижалась

всем телом. Тёплая, лёгкая, пахнущая детским шампунем.

— Спасибо, тётя Аня, — прошептала она мне в ухо.

Максим обвёл взглядом мою кухню. Задержался на противне с остывшим печеньем. Его губы

дрогнули — не то брезгливость, не то что-то ещё.

— Никакого сахара, — бросил он уже от двери.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он уже вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Даша подняла голову.

— А можно печенюшку?

Я посмотрела на закрытую дверь. Потом на девочку. Потом на противень.

— Можно, — сказала я тихо. — Но это будет наш секрет.

Даша просияла. Улыбка — широкая, беззубая в одном месте, абсолютно счастливая.

А я стояла посреди своей кухни с чужим ребёнком на руках и думала: во что я только что

ввязалась?

Ловушка. Я попала в ловушку.

И самое ужасное — захлопнула её сама.

Борщ я варила для себя. Честное слово.

Но кастрюля получилась большая, а Даша смотрела на меня такими глазами, когда я собиралась

уходить, что я просто не смогла.

— Тётя Аня, а ты придёшь ещё?

— Приду. Завтра.

— А сегодня?

Я вздохнула. Посмотрела на часы — половина седьмого. Посмотрела на девочку — худенькие

плечи, растрёпанные косички, счастливая улыбка от одной печенюшки.

— Сейчас вернусь, — сказала я.

Через пятнадцать минут я стояла на пороге квартиры Максима с кастрюлей в руках. Он открыл

не сразу — видимо, всё ещё на созвоне. Когда открыл, посмотрел на кастрюлю так, будто я

принесла бомбу.