Глава 1.

Заварной крем — он как мужчина. Требует внимания, терпения и постоянного помешивания, иначе

возьмётся комками и испортит тебе весь вечер.

Я помешивала. Деревянная лопатка скользила по дну сотейника, рисуя бесконечные восьмёрки.

Ванильный стручок уже отдал молоку всё, что мог — тёмные семена плавали в белой гуще, как

созвездия на сливочном небе. Я наклонилась ближе, вдыхая тёплый аромат, и улыбнулась.

Хороший крем. Правильный.

За окном догорал майский вечер, солнце било в кухонное окно косыми лучами, превращая

обычную батарею эклерных заготовок в золотые слитки. Тридцать штук — ровно столько, сколько

нужно для завтрашнего заказа. Юбилей какого-то директора, корпоратив, пятьсот рублей за

штуку. Неплохо.

Я выключила плиту и отставила сотейник. Крем должен остыть, прежде чем отправиться в

начинку.

Напевая что-то смутно похожее на «Shallow» Леди Гаги — после третьего куплета я обычно

переходила на собственное ля-ля-ля, — я придвинула к себе кондитерский мешок. Заправлять его

горячим кремом — преступление, но я всего лишь примерялась. Планировала.

Редкий вечер. Тихий.

Мама не звонила уже часа три — рекорд, между прочим. Соседка справа затихла после

очередного скандала с мужем. Даже кот из квартиры напротив не орал свою арию, и это

подозрительно.

Я протёрла руки полотенцем, рассеянно отмечая, что мука снова попала на щёку. Ну и ладно.

Некому оценивать. Римка говорит, что я выгляжу «атмосферно», когда вся в муке, но я-то знаю

— это просто вежливый способ сказать «чумазая».

Телефон мигнул входящим.

Мама. Ну конечно.

«Анечка, там кабачки по акции, взять тебе?»

Я набрала ответ, орудуя одним большим пальцем: «Мам, у меня заказ». Отправила. И тут же

получила: «А ты с кем-нибудь познакомилась? Может, на работе кто есть?»

Вздохнула.

Мамина тревожность — отдельный вид искусства. Шестьдесят один год женщине, казалось бы,

пора успокоиться, но нет. Внуки. Зять. Нормальная семья, а не домашний филиал пекарни. И

кот… которого у меня, кстати, тоже нет. Пришлось взять этот корпоративный заказ на эклеры

домой: в "Рябинке" сегодня коротнуло основной духовой шкаф, мастер приедет только завтра, а

подвести клиентку я не могла.

«Мам, крем стынет».

«Крем подождёт. А биологические часы — нет».

Я закатила глаза и отложила телефон экраном вниз.

Тишина вернулась. Крем потихоньку отдавал жар. Заготовки эклеров ждали своей участи. Я

снова взялась за лопатку — проверить консистенцию, — и в этот момент…

Щелчок.

Я замерла.

Входная дверь. Я точно её закрывала? Да, точно. Но не на замок — собиралась выносить мусор

после готовки.

Щелчок повторился. Потом — топот.

Детский топот.

Я развернулась так резко, что лопатка описала дугу и шлёпнулась на пол, оставляя кремовый

след на плитке.

В дверном проёме кухни стояла девочка.

Маленькая. Чумазая. С огромными глазами цвета растопленного шоколада и двумя растрёпанными

хвостиками на голове. Платье в клубничках, колготки съехали, на щеке — длинная пыльная

полоса.

Она смотрела на меня.

Точнее — сквозь меня. На противень с эклерами.

— Вкусно пахнет, — сообщила девочка. Голос звонкий, совершенно незнакомый. — Как у бабушки

Нины, только лучше.

Я моргнула.

— Э-э-э…

— Это пирожные? — Девочка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. — А можно? Папа говорит,

нельзя сладкое, но папа не пахнет так вкусно.

От неожиданности я беззвучно открыла и закрыла рот.

Ребёнок. У меня в квартире. Незнакомый ребёнок.

— Ты… ты откуда?

Девочка ткнула пальцем куда-то в сторону коридора:

— Оттуда. Там двери возят. Много коробок. Скучно.

Переезд. Точно. Утром на лестничной клетке мелькали грузчики с картонными башнями. Сорок

седьмая квартира — пустовала полгода после смерти старушки Валентины Степановны.

Новые соседи.

И вот их ребёнок — у меня на кухне.

— Послушай… — Я присела на корточки, чтобы оказаться на уровне этого распахнутого,

доверчивого взгляда. — Тебя как зовут?

— Даша.

— Даша, а папа знает, что ты здесь?

Девочка скривила нос. Совершенно взрослая гримаса.

— Папа разговаривает по телефону. Скучно. — Она снова посмотрела на эклеры. — Очень-очень

скучно.

Мне бы встать. Взять ребёнка за руку. Отвести к этому папе, который разговаривает по

телефону и не замечает, что его дочь убежала в чужую квартиру.

Но Даша смотрела на выпечку так, будто это был не заварной крем, а манна небесная. Нижняя

губа чуть выдвинулась вперёд. Ресницы дрогнули.

Господи.

— Один, — сказала я. — Один эклер. И мы идём к папе.

Даша кивнула с достоинством королевы, принимающей законную дань.

Через минуту она уже сидела на табуретке у окна — ноги болтались в воздухе — и осторожно,

почти благоговейно откусывала от эклера. Крем тут же вылез с противоположной стороны и

шлёпнулся ей на нос.

Она засмеялась.

Заразительно. Звонко. Так, что я тоже улыбнулась, хотя понимала — где-то за стеной сейчас

родитель сходит с ума, обнаружив пустую комнату.

— Это самое вкусное, — пробормотала Даша с набитым ртом. — Самое-самое.

Я вытерла ей нос салфеткой. Она не отстранилась — наоборот, подалась вперёд, как котёнок,

которого гладят.

— Даша, сколько тебе лет?

— Шесть. Скоро в школу. — Она проглотила и добавила с явной гордостью: — Я уже умею читать.

Почти.

Шесть лет. Первый класс на носу. И убегает от папы к чужим тётям на запах ванили.

Я выпрямилась, вытирая руки о фартук.

— Доедай. И идём.

Даша посмотрела на меня, умоляюще хлопая длинными ресницами.

— А можно ещё чуть-чуть посидеть?

Нельзя.

— Чуть-чуть.

Я успела досчитать до двадцати, когда в коридоре загрохотало.

Не стук — удар. Кулаком. Так колотят, когда случилось что-то страшное.

— Даша! — Мужской голос. Низкий, срывающийся. — Даша, ты здесь?!

Девочка на табуретке замерла с эклером у рта. Глаза стали ещё больше — я не думала, что

такое возможно.

— Папа, — прошептала она.

И вжала голову в плечи.

Я рванула к двери, на ходу стягивая фартук. Не успела — дверь распахнулась сама. Я же не

закрыла. Конечно, не закрыла, я ждала, когда выпечка остынет, проветривала.

На пороге стоял мужчина.

Высокий. Широкоплечий. Спортивный костюм — тёмно-синий, явно дорогой, из тех, что стоят как

моя месячная аренда. Коротко стриженые волосы, резкие скулы, взгляд — как ледяная крошка.

Он смотрел на меня.

Потом — мимо меня. На Дашу. На эклер в её руке. На крем на её носу.

И его лицо окаменело.

— Дарья.

Одно слово. Никаких «слава богу, ты нашлась». Никаких «я так испугался». Просто имя — как

приговор.

— Папочка, я…

— Ко мне. Сейчас.

Девочка не шевельнулась. Только сильнее вцепилась в эклер. Крем выдавился между пальцами.

Мужчина перевёл взгляд на меня. Медленно. Оценивающе. Сверху вниз — по растрёпанным

волосам, по футболке с пятном от какао, по бёдрам, которые я тщетно пыталась скрыть за

рабочим столом.

Я видела, как дёрнулся уголок его рта.

Брезгливо.

— Вы, — он произнёс это так, будто слово было грязным, — приманиваете чужих детей сахаром?

Секунду я просто стояла.

Потом до меня дошло.

— Что, простите?

— Шестилетний ребёнок. — Он шагнул в мою кухню, не спрашивая разрешения. — В чужой

квартире. С вашей едой во рту. Это нормально, по-вашему?

Его голос — ровный, холодный — бил точнее любого крика.

— Она сама пришла, — сказала я. И услышала, как глупо это прозвучало.