Максим скептически поднял бровь, но спорить не стал.

Когда дошло до взбивания, он засёк время на телефоне. Секундомер тикал в углу экрана,

отсчитывая секунды.

— Здесь написано — взбивать три минуты на средней скорости, — он держал миксер как оружие.

— Пока масса не побелеет и не увеличится вдвое.

— Это субъективные критерии. Как определить «побелеет»? По шкале Пантон?

Я фыркнула — против воли.

— Вы правда только что спросили про шкалу Пантон для яичных белков?

— Я... — он осёкся. На секунду что-то дрогнуло в его лице — не раздражение, нет. Что-то

другое. — Я привык к точным данным.

— Выпечка — это не данные. Это... чувство. Тесто само подсказывает, когда готово. Надо

просто слушать.

Максим посмотрел на меня так, будто я заговорила на марсианском.

— Слушать тесто.

— Да.

— Тесто.

— Оно шуршит по-другому, когда достаточно взбито. И пахнет иначе.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — я подражала его тону, и это прозвучало почти дразняще.

Миксер взвыл, разбрызгивая мелкие капли теста. Максим отшатнулся, и одна капля приземлилась

ему на щёку — светлая, сладкая точка на скуле.

Он не заметил.

Я не стала говорить.

— Теперь мука, — объявила я, пододвигая сито. — Просеиваем. Это важно — тесто будет

воздушным.

— Угол наклона?

— Просто... трясите. Не сильно, равномерно.

Максим взял сито обеими руками. Вид у него был сосредоточенный, почти торжественный — будто

он собирался обезвреживать бомбу, а не просеивать муку.

Первые движения вышли слишком осторожными. Мука сыпалась тонкой струйкой, медленно и

печально.

— Быстрее, — подсказала я. — Энергичнее. Сито надо встряхивать, а не укачивать.

Он встряхнул. Мука посыпалась активнее.

— Ещё.

Он встряхнул сильнее. Потом ещё сильнее.

А потом — слишком сильно.

Рывок получился резким, неконтролируемым. Сито дёрнулось вверх, перевернулось на бок — и

мука взорвалась ему в лицо белым облаком.

Я застыла.

Максим застыл тоже — с ситом в руках, с широко распахнутыми глазами посреди белой маски.

Мука осела на его волосах, на бровях, на ресницах. Один глаз он зажмурил рефлекторно, второй

смотрел на меня с выражением абсолютного, первозданного шока.

Тишина.

Я прижала ладонь ко рту.

Не смеяться. Не смеяться. Он обидится. Он уйдёт. Он никогда больше не попросит о помощи. Не

смеяться...

Но плечи уже тряслись.

— Вы... — начала я и не смогла закончить.

Первый смешок вырвался против воли — короткий, сдавленный, а за ним второй и третий.

А потом я хохотала — по-настоящему, до слёз, хватаясь за край стола, чтобы не сползти на

пол. Живот болел, в глазах плыло, а Максим стоял передо мной белый как призрак, всё ещё

сжимая проклятое сито.

— Это... это не смешно, — сказал он. Голос звучал глухо из-за муки на губах.

Я замахала рукой, не в силах ответить.

— Анна. Это объективно не смешно.

— П-простите... — выдавила я между приступами. — Вы просто... вы такой...

Я показала него — на волосы, на брови, на всё это белоснежное великолепие.

И тогда он улыбнулся.

Не той вежливой, дежурной улыбкой, которую я видела, когда он разговаривал с соседями или

отвечал на мои колкости. Другой. Настоящей.

Уголки губ поднялись сначала неуверенно, будто он сам не понимал, что делает. Морщинки

собрались у глаз — мелкие, тёплые, живые. Плечи опустились, напряжение ушло.

Он выглядел моложе. Мягче. Человечнее.

— Формула не сработала, — сказал он тихо.

И я рассмеялась снова — но уже иначе. Легко. Свободно.

Мука оседала на плечах его тёмной рубашки, на столешнице, на моём переднике. Мелкие частицы

танцевали в солнечном луче из окна, и я подумала, что это похоже на снег. Домашний, кухонный

снегопад.

— Давайте я... — я потянулась к его лицу, не думая.

Он не отстранился.

Мои пальцы коснулись его щеки — там, где мука легла плотным слоем. Кожа под ней была

тёплой, чуть шершавой от щетины. Я смахнула белую пыль раз, другой, и только потом поняла,

что делаю.

Рука замерла.

Он смотрел на меня. Не моргая. Глаза потемнели — или это тень от занавески?

— Полотенце, — выдохнула я и отдёрнула руку так резко, будто обожглась. — Вам нужно

полотенце. Вот.

Схватила первое попавшееся — вафельное, с вышитыми вишенками — и сунула ему в руки.

— Спасибо.

Голос у него был странный. Хриплый.

Я отвернулась к тесту, которое уже начинало оседать без внимания. Помешала. Зачем-то

постучала ложкой о край миски. Снова помешала.

Сердце колотилось где-то в горле.

Это ничего не значит. Мука. Рефлекс. Любой бы так сделал. Любой.

Звонок в дверь прорезал тишину — резкий, требовательный.

Я вздрогнула.

— Кто это? — Максим опустил полотенце.

— Понятия не имею.

Второй звонок. Кто-то явно не собирался ждать.

Я вытерла руки о передник и пошла открывать, радуясь возможности выйти из кухни. Из этого

странного, густого воздуха, который вдруг стало трудно глотать.

За дверью стояла Эмилия Константиновна.

Сахарница в руках. Любопытство в глазах. Губы сложены в улыбку, которая не обманула бы даже

ребёнка.

— Анечка, солнце! — пропела она, заглядывая мне за плечо. — У меня сахар кончился,

представляешь? Прямо посреди готовки. Одолжишь стаканчик?

Её взгляд скользнул по коридору, зацепился за кухонный дверной проём. Там, в полосе света,

маячил силуэт Максима — всё ещё белый от муки, с полотенцем в руках.

Глаза Эмилии Константиновны расширились.

— О, — сказала она. — О-о-о.

— Сахар, — я шагнула так, чтобы загородить обзор. — Конечно. Подождите секунду.

— Я могу зайти, если...

— Не стоит. У меня тут беспорядок.

Я уже хватала сахарницу с полки, уже сыпала в её посудину щедрой рукой — лишь бы быстрее.

— А это кто у тебя? — Эмилия вытянула шею. — Новый сосед? Тот самый, с пятого этажа? Ой,

Анечка, говорят, он разведённый. С ребёнком. Очень приличный мужчина, между прочим.

— Достаточно?

— Что? А, сахар... Да, спасибо, солнце. Так он...

— Всего доброго, Эмилия Константиновна.

Я мягко, но настойчиво подтолкнула её за порог. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я прислонилась к двери спиной и выдохнула.

Через час вся лестничная клетка будет знать, что я развожу в квартире обсыпанных мукой

мужчин. Через два — весь дом. Через три — это дойдёт до мамы, и тогда...

Нет. Не думать.

Я вернулась на кухню.

Максим стоял у окна, уже почти чистый. Полотенце с вишенками лежало на спинке стула. В

волосах ещё белели редкие крупинки, но лицо он оттёр.

— Соседка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Эмилия Константиновна. Местная... информационная служба.

Он хмыкнул. Потом помолчал.

— Даша родилась на два месяца раньше срока.

Я застыла у плиты.

Он говорил в окно, глядя куда-то во двор, и голос его звучал глухо, ровно — будто он

зачитывал отчёт.

— Тысяча семьсот граммов. Вот такая. — Он показал ладонями расстояние — крошечное,

невозможное. — Она помещалась у меня в двух руках целиком.

Я не шевелилась. Тесто в миске забытым комком ждало своей участи.

— Три недели в кувезе. Врачи ничего не обещали. Каждый день приходил, сидел у этого ящика.

Смотрел на неё через стекло.

Он опустил руки.

— Не мог дышать от страха. Буквально. Просыпался ночью и не мог вдохнуть, пока не проверял

телефон — нет ли пропущенных из больницы.

Я подошла ближе. Осторожно, как к раненому зверю.

— А потом она выкарабкалась. Маленькая, злая, упрямая. И я поклялся себе, что защищу её от

всего. От болезней, от опасностей, от сахара.

Последнее слово прозвучало с горькой усмешкой.