– Нет, – он хмыкнул. – Мне нравится тебя бесить.

Я повторно вздохнула. Чего еще было ожидать от него? Примерного поведения?

– К чему вся эта выходка?

– Сбить тебя с автоматических ответов и, наконец-то, поговорить.

Наши глаза были ближе друг к другу, чем обычно. Сколько раз мы оказывались на таком коротком расстоянии друг от друга? А знакомы? Почему мне казалось, что я блуждаю в лабиринтах собственного разума, искажающего реальность? За левым поворотом мне казалось, будто я и вовсе его не знаю. Что он – безликий прохожий, которого и не вспомню, когда встречусь с ним в следующий раз. За правым он оказывался кем-то близким и обязательным, словно мы давно уже прошли этап неловкости новых знакомых и общались так, будто нам принадлежат годы.

Хотела вздохнуть в очередной раз, но удержалась.

– Считай, удалось. Слушаю.

– Прости за то, что сказал.

Он хоть и был выше, но смотрел сейчас словно снизу-вверх. И правда – побитый щеночек. Побитый щеночек в татуировках, пирсинге, руководящий отделом, катающийся на сноуборде, курящий и матерящийся. Двадцатишестилетний щеночек цербера.

– Прощаю, – спокойно ответила на извинение.

Риверс споткнулся и не наступил мне на ногу только потому, что я успела ее отдернуть.

– Так легко и быстро?

Его глаза стали совсем круглыми от удивления – парень слишком хорошо знал меня. Я передернула плечами, насколько это было возможно. Мокрое, прилипшее платье натянулось и пустила по телу волну холодка.

– Можешь считать меня кем угодно, лишь бы на работе не сказалось.

– Тебя волнует только работа? – прищурился он.

Вдох. Выдох. Расправить грудную клетку. Расслабить руки.

– Да, – голос спокоен. Слишком много лет практики, чтобы подвести.

– Я надеялся, что нравлюсь тебе как мужчина.

Руки сильнее надавили на талию, заставляя прижаться к нему. Мокро и жарко. В моем теле – дрожь, тревога, жжение. В лице и голосе – сдержанность и отстраненность.

– Забываешься, руководитель Риверс.

Все силы уходили на спокойствие. Жаль, у Риверса на него был иммунитет.

– Накажите меня, директор Флеминг, – шепотом мурлыкнул он на ухо. Опасно близко. Разрушительно. Провокативно.

Медленная мелодия закончилась, сменившись динамичной, совершенно не подразумевающей парные танцы. Разум болезненно пульсировал. Тело словно было чужим. И все же я сделала шаг от Риверса, разрывая объятия.

– Обязательно.

Улыбнулась одними уголками губ. Скинула туфли на каблуке. Развернулась. И, уже не осторожничая, босиком прошла вдоль бассейна на выход из зала – в мокром платье оставаться на вечеринке не было смысла. Да и не только поэтому. Там – Кайл. Там – сплетни. Там – слишком сложно. Там – «руководительница воспользовалась своей властью над подчиненным».

С каждой секундой я раздражалась все сильнее. Уилсон висел на телефоне и не замолкал вот уже два часа. Даже между звонками он ворчливо жаловался на всех и всё, не давая тишине и шанса. Будь проклят тот день, когда мы распили бутылку бурбона – знала бы, к чему приведет, ни за что не согласилась бы на нее.

На мобильный пришло очередное сообщение от Джеймса. Я не решалась разорвать общение, но всячески избегала его, ссылаясь на Рождество и высокую занятость. Что буду делать завтра, когда праздник окажется позади – понятия не имею. Оставлю эту проблему будущей себе.

«Может, ты все-таки сможешь заехать после работы? Закажу ужин из ресторана, свечи и вино – как тебе?»

Пицца из пиццерии, сериал про маньяка и виски.

«Прости, но я пас, у нас же мероприятие, буду в офисе допоздна».

– В смысле кто-то спиздил картонную фигуру Снежика?!

О, пошли первые жертвы праздника. К счастью, пока что только маскот курорта. Надеюсь, им и ограничится.

Зазвонил стационарный – Леон, перекрикивая шум и гам, предупредил, что в прокате на высоте тысяча семьсот закончились лыжи, и он сейчас пошлет сотрудников с плато привезти комплекты. Я не поняла, как вообще могла закончиться снаряга в прокате посреди горы – туда обычно поднимаются при полном параде, но факт остается фактом. Надо предупредить Нэйтана, чтобы выделил для прокатчиков кабинки канатки.

«Давай загляну к тебе на обед, мы давно не виделись».

– Значит, наливайте глинтвейн не более двух стаканов в одни руки, а лучше меньше, – Уилсон сбросил звонок и проворчал. – Кругом одни халявщики.

«Не стоит, работы очень много, не смогу вырваться к тебе».

Снова зазвонил стационарный – в кассах и сейфах закончились мелкие купюры. Я прикинула, что, получив сдачу после покупки ски-пассов и взятия оборудования в аренду, мелочь гости оставляли в домиках с едой и горячими напитками. Позвонила безопасникам, попросила выделить охранников, чтобы пробежались и разменяли крупняк.

– Может ты уже перестанешь использовать мой кабинет как свой? – не выдержала и рыкнула на Уилсона, который только что обложил матом тупых аниматоров, приперевшихся не на ту точку и простоявших там полчаса, пока их разыскивали по всему курорту.

– Не-а, от тебя ближе к основным площадкам.

«И все-таки Рождество – время, которое надо проводить с близкими, а не на работе», – от Джеймса.

Ну вот и проводи со своими, чего ко мне привязался?!

– Сядь у дежурных. Или спасателей. Запрись в кассах, в конце-то концов!

– Там меня моментально найдет Ширли.

Пришло сообщение от Нэйтана – охрана прохлопала ушами и пустила на канатку в стельку пьяную компанию. Теперь в одной из кабинок катались уборщицы, пытающиеся оттереть сиденья от блевотины. Чудесно. Отлично. Замечательно. Вос-хи-ти-тель-но. Что хуже? Закрыть одну из кабинок в самый жаркий день сезона или получить сотни твитов о вони и антисанитарии? Трусливо отложила принятие решения до окончания работы уборщиц.

В дверь постучали.

– Кто?! – синхронно рявкнули мы с Уилсоном.

Сегодня вечером напьюсь так, что завтра на работу не выйду. Сумасшедший дом какой-то!

Наконец-то в кабинете воцарилась относительная тишина. С улицы по-прежнему орала музыка и вопили все-таки напившиеся гости, но хотя бы никакой Уилсон не рявкал над ухом – делал он это уже непосредственно на площадках. Часы перевалили за восемь вечера, обещая скорое окончание безумного дня – и все, ура, курорт закроется до одиннадцати утра. Открываться раньше никакого смысла. Конечно, найдутся те, кто захочет покататься на рассвете, но слишком мало, чтобы ради них запускать огромную горнолыжную махину. Остальные будут похмельно спать, дав нам небольшую передышку.

В кабинет, не стучась, вошел Риверс. Сил реагировать на него не было никаких, поэтому, подпирая щеку кулаком и разбирая последние непрочитанные письма, я лениво бросила:

– Сам решай, мне все равно.

Парень остановился посреди кабинета. Рассмотреть выражение его лица периферийным зрением было невозможно, но и это меня сейчас совершенно не волновало.

– Ты о чем? – уточнил он и приблизился к столу, обогнув стул для посетителей.

– О том, с чем ты пришел.

Я откинулась на спинку и потянулась, чувствуя и слыша, как хрустят позвонки.

– Боюсь, я не могу решить это сам.

Риверс обошел стол со стороны компьютера и, взявшись за ручку кресла, развернул меня лицом к себе.

Он нависает. Правая, забитая татуировками рука, упирается в подлокотник. Левая спрятана в карман брюк от горнолыжной формы инструкторов. Широкая грудь, обтянутая черной футболкой. В круглом вороте слегка видны ключицы. От них вверх, вразлет, – натянутые мышцы, заканчивающиеся около углов линии челюсти. Родинка под нижней губой. Губы. Пухлая нижняя с пирсингом. Чуть более узкая, изогнутая верхняя. Мягкий розовый цвет конфликтует с парой трещинок и шелушений от работы на холоде. Левый уголок приподнят в улыбке.

– Можешь поцеловать.

Насмешливый голос разбил стеклом замершее время и вернул в реальность.

– Или врезать, – внесла корректировку в предложение.