Я открываю глаза на кушетке в библиотеке. Надо мной Сайлас. Он держит пальцы у меня на шее и шевелит губами, считая.

Корвин сидит на полу у кушетки, прислонившись спиной к книжным полкам. Лицо у него серое. Рубашка лежит у него на коленях, и камень в ошейнике светится белым.

— Вы нас спасли, — говорит он.

Я сажусь. Голова кружится, и Сайлас придерживает меня за плечо. За дверью Ноэль шёпотом спорит с Агной, и Агна побеждает.

— Вы спасли дом, — говорит Корвин. — Ильва уехала довольной, Ровена уехала злой. Это лучший день этого дома за семь лет.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Зачем ты встал?

— Вы забыли Третье Слово. Ещё один вопрос, и Ильва назвала бы ваш дом порченым. — Он поводит плечом и морщится. — Наказанный раб означает хозяйку, которая помнит Обычай. Ильва любит такие истории.

— Ты знал, чем это закончится.

Корвин пожимает плечами.

— Почему ты молчал? — спрашиваю я. — Ты мог кричать.

— Иссара любила, когда кричат. — Корвин откидывает голову на корешки книг.

Сайлас отпускает моё плечо и отходит к столу. Там стоит флакон тёмного стекла. Сайлас откупоривает его, наливает в рюмку несколько капель чего-то голубоватого и подаёт мне.

— Выпейте, Госпожа.

— Что это?

Рюмка в руке у Сайласа замирает.

— Льдянка, — говорит он медленно. — Вы пили её каждое утро девять лет. Четыре утра подряд вы её пропускаете. Я решил, вы хотите проверить, каково это без неё.

— И зачем она?

Сайлас прищуривается.

— Эхо, Госпожа. Узы соединяют кровь Госпожи с ошейником раба, и эта связь работает в обе стороны. Госпожа посылает боль, и боль возвращается к ней. — Он ставит рюмку на подлокотник кушетки. — Льдянка гасит эхо. Знатные дамы пьют её с того дня, как получают свои первые Узы. Об этом знают Госпожи, их лекари и рабы, которым однажды повезло увидеть, как Госпожа забыла выпить.

— Теперь и мы знаем, — говорит Корвин с пола.

Сайлас переводит взгляд с меня на Корвина и обратно. Между бровей у него появляется складка.

Я беру рюмку. Голубоватая жидкость пахнет мятой и снегом.

Я вспоминаю серебряную фляжку в рукаве Ровены. Глоток у нижней ступени. Дарина, который утыкается лбом в плиты террасы, и Ровену, которая помешивает ложечкой чай.

Я выливаю льдянку в кадку с лимонным деревом у окна.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, Госпожа, — замечает Сайлас.

— Значит, ему будет приятно. — Я ставлю пустую рюмку на подоконник. — Я буду чувствовать всё, что делаю, Сайлас. Каждый раз.

— Тогда вы сломаетесь, — говорит Корвин.

Я смотрю на Сайласа.

— Кубок из купальни лежит у меня в шкатулке, на туалетном столике. Возьмите его и узнайте, что было в вине.

Сайлас кланяется и уходит. В дверях он оглядывается, и складка между бровей у него становится глубже.

Мы остаёмся вдвоём. Корвин сидит на полу и разглядывает пустую рюмку.

— Сломаюсь, — повторяю я. — Это вызов?

— Прогноз.

— Тогда спорим.

Он поднимает бровь.

— Мужская половина дома решила учить меня быть Госпожой, — говорю я. — Пусть учат. До Ночи Двух Лун я буду лучшей ученицей в этом доме. Взгляд, голос, плеть, все ваши Слова Обычая. А вы взамен будете учиться у меня.

— Чему?

— Быть людьми.

Корвин смеётся. За эти дни я слышу его смех впервые, и смех у него короткий.

— Мы рабы, Госпожа.

— Ты... В первую очередь вы люди. Брам варит кашу и краснеет из-за подушки. Ноэль поёт так, что у Агны мокнут глаза, я видела. Сайлас шутит про яды, когда ему страшно. Тиан...

Я замолкаю. Про Тиана я знаю меньше всех.

— Тиан смотрит в пол, — заканчиваю я. — Пока что. И это мой самый трудный класс за всю практику. Трудные классы — моя специальность.

Корвин молчит. Потом спрашивает:

— Что получит победитель?

— Если первой сломаюсь я, я выпью льдянку и стану Иссарой. Целиком, без единой ошибки, как вы хотели. Если первыми сломаетесь вы...

— Мы?

— Каждый из вас скажет мне, чего он хочет. Сам.

— Любопытная ставка.

— А вы, Корвин? Чего хотите вы?

— Выиграть спор.

Он долго смотрит на меня. Потом поднимается с пола, держась рукой за полку, и протягивает мне ладонь. Ребром вниз. Для пожатия.

Для пожатия Госпожа подаёт руку равным, вспоминаю я.

Я пожимаю его руку. Ладонь у него горячая. Он задерживает мою руку дольше, чем нужно для пожатия, и большой палец ложится мне на запястье, туда, где он однажды уже искал пульс.

— Скачет, — говорит он тихо.

— Это от стресса.

— Посмотрим, кто сломается первым.

Дверь открывается без стука. Сайлас входит с кубком в руке. Лицо у него белое.

— Серый осадок на дне, — говорит он. — Горчит и пахнет железом. Я видел такой один раз, у своего наставника. — Он ставит кубок на стол. — Вас пытались отравить лунным пеплом, Госпожа. Его добывают только на рудниках Вейр.

Корвин отпускает мою руку.

Рудники Вейр. Рудники Ровены. Голос Иссары в голове молчит. Впервые мне хочется, чтобы он заговорил.

— Кувшин в купальне я проверил ещё в ту ночь, — продолжает Сайлас. — Кувшин чистый. Яд был только в кубке. В купальню в тот вечер входили мы пятеро.

Он смотрит на Корвина, потом на меня.

— А подсыпал его кто-то из нас.

Расписание я пишу в первое же утро после спора, на обороте старой описи серебра, и вешаю его в библиотеке над камином.

Первый урок. Взгляд и голос. Ведёт Корвин. Второй урок. Плеть. Ведёт Брам. Третий урок. Искусство любви. Ведёт Ноэль. Четвёртый урок. Яды. Ведёт Сайлас. После ужина. Хорошие манеры. Ведёт Госпожа.

Пятеро мужчин стоят перед камином и разглядывают лист. Прочесть его по закону может одна из шестерых в этой комнате, а повесила я его для пятерых остальных.

— Что здесь написано, Госпожа? — спрашивает Ноэль.

— Что с завтрашнего дня вы все учителя.

— А кто ученик?

— Я.

Ноэль смотрит на лист с уважением. Глаза Сайласа идут по строчкам слева направо и сверху вниз, и на четвёртой строке у него дёргается уголок рта.

Брам дольше всех разглядывает последнюю строку, самую длинную.

— А это, Госпожа?

— А это урок, где ученики вы.

Корвин у окна поднимает бровь.

Взгляд Корвин ставит мне в галерее, под портретами Иссары.

Портретов здесь двенадцать. Иссара в семь лет держит куклу, в пятнадцать держит сокола, в двадцать держит плеть. У ног двадцатилетней Иссары стоит на коленях мужчина, и лицо ему художник оставил пустым пятном.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит, — говорит Корвин. — Смотрите на меня. Решайте.

Я смотрю. Он — в двух шагах, заложив руки за спину, и ждёт. Над ошейником у него бьётся жилка, и я зачем-то считаю удары. Сбиваюсь на двенадцатом.

— Вы решаете, какую оценку мне поставить, — говорит он через минуту.

Он прав. Я выбираю между тройкой и тройкой с минусом. За поведение. Минус — за то, что я с двух шагов чувствую запах его кожи.

— Ещё раз.

Я вспоминаю отца Ершова, который на родительском собрании весь час смотрел на меня сверху вниз, и пробую повторить этот взгляд. Корвин выше меня на голову, и смотреть на него сверху вниз получается, только запрокинув голову до предела. Отсюда мне видно его подбородок и рот. Губы сжаты, а левый угол чуть приподнят.

— Лучше, — говорит Корвин. — Теперь у вас заболит шея.

— Это входит в урок?

— У Иссары шея болела постоянно. — Он делает шаг ближе. — Позволите?

Я киваю раньше, чем понимаю, о чём он спрашивает. Корвин кладёт ладонь мне на затылок, под волосы, и большим пальцем нажимает туда, где тянет. Пальцы у него горячие. Я перестаю дышать, потом заставляю себя начать заново.

— Вот здесь, — говорит он. — К вечеру будет болеть.

Он убирает руку, и мне хочется, чтобы он вернул её на место.

— Голос. — Теперь он говорит вполголоса, и я чувствую его дыхание у виска. — Прикажите мне встать на колени.