Ровена шипит.

Я кладу ладонь на стол.

— Ровена, — говорю я тихо. — Сядь.

Тридцать подростков замолкают от этого голоса на середине слова.

Ровена садится.

Она садится раньше, чем успевает подумать, и сама это понимает. Улыбка у неё исчезает, и на миг на лице проступает растерянность. Потом улыбка возвращается на место.

Ровена долго смотрит на меня. Дарин у её ног успевает поднять глаза и опустить их снова.

— Знаешь, сестрица, — говорит она наконец, — будь я суеверной, я бы решила, что в тебя кто-то вселился.

Корвин кладёт руку на спинку моего кресла. Я чувствую это лопатками.

— Будь ты суеверной, — отвечаю я, — ты бы больше молилась и меньше пила из фляжки.

Рука Ровены дёргается к рукаву и останавливается на полпути.

Она встаёт, расправляет юбки и снова улыбается. Дарин поднимается следом.

— Береги себя, Иссара. — На середине лестницы она оборачивается. — Смотрительнице будет интересно, как ты ведёшь дом.

Карета уезжает. Дарин стоит на запятках и держится за поручень обеими руками.

***

В спальне я закрываю дверь и сажусь прямо на пол. Колени у меня дрожат.

Корвин входит следом и останавливается у порога.

— «Меньше пила из фляжки», — повторяет он. — Вчера вы ошиблись трижды. Сегодня один раз попали в цель.

— Она смотрела на мои губы.

— И на ногти. У отравленных они синеют. — Он садится на корточки напротив меня, и его лицо оказывается вровень с моим. — Сутки Ровена ждала гонца с вестью о смерти сестры. Сегодня она приехала узнать, куда он делся.

— Значит, это она?

— Значит, она что-то знает. И молчит. Скажи она вслух, что сестра должна была умереть, ей придётся объяснить, откуда она это знает. — Корвин смотрит на меня в упор. — Ей нужен свидетель. Или Смотрительница, которая всё найдёт сама.

В дверь стучат. Корвин поднимается раньше, чем входит Агна.

— Госпожа, — Агна кланяется. — Вечером дом ждёт вашего выбора.

— Какого выбора?

— Обычай, Госпожа. После болезни Госпожа выбирает себе наложника на ночь. Так дом узнаёт, что она поправилась.

Корвин отходит к окну и смотрит в сад.

— А если я выберу выспаться?

— Тогда к утру рынок решит, что Госпожа при смерти, — ровно отвечает Агна. — А к обеду об этом узнает леди Ровена.

Я перебираю варианты. Брам в любом случае будет спать у порога. Сайлас всю ночь будет считать мне пульс. Тиан ещё ребёнок, и он смотрит на меня с ужасом. Корвин стоит у окна спиной ко мне, и об этом варианте я почему-то запрещаю себе думать.

Остаётся тот, кто хочет этого сам.

— Ноэль, — говорю я.

Агна кланяется с облегчением. Корвин так и стоит лицом к саду.

У меня есть план. Ноэль придёт, дом увидит, что он пришёл, а спать он будет в кресле у окна. Кресло широкое, места хватит.

Ноэль приходит в полночь. На нём шёлковый халат, который больше показывает, чем прячет. Волосы у него влажные после купальни, в руках флакон с маслом, и от него пахнет сандалом.

— Госпожа, — говорит он и опускается на колени у кровати.

Я открываю рот, чтобы рассказать ему про кресло. Он берёт мою ступню в ладони и касается губами щиколотки. Потом чуть выше. Губы у него тёплые, и дело своё он знает. Девять лет учёбы, вспоминаю я. Отличник.

Его губы поднимаются к колену.

— Ноэль, — говорю я, и голос у меня даёт петуха. — Стоп.

Он замирает.

— Идите к себе. Отдохните. Спасибо вам.

Ноэль медленно поднимает голову.

— Госпожа меня благодарит?

— Да. За вчерашнюю песню. Идите спать, Ноэль.

Он встаёт, запахивает халат и кланяется низко, до самого пола. В дверях он улыбается мне той же улыбкой, с которой вчера рассказывал, за что его купили. Потом перешагивает через Брама и уходит.

Я лежу и смотрю в балдахин час, может быть, два. Я прогнала из постели самого красивого мужчину, которого видела в жизни, и мне так стыдно, что я встаю и иду его искать.

Брам на пороге поворачивает голову.

— Ноэль внизу, Госпожа, — говорит он в потолок. — У Агны.

Я спускаюсь по лестнице босиком. В нижнем зале горит одна лампа. Агна сидит за столом в ночном чепце, перед ней чернильница и лист бумаги. Ноэль стоит напротив. Он успел переодеться в дорожный плащ, у ног лежит узелок.

— Верните меня в школу, госпожа ключница, — говорит он. — Напишите, что я негоден. Госпожа меня отослала, весь дом видел.

Агна вздыхает и обмакивает перо в чернила.

— Утром Госпожа подпишет, — говорит она. — Ты сам этого хочешь, мальчик?

— Госпоже я без надобности. Значит, и себе тоже.

Агна пишет и подвигает к нему лист. Ноэль обмакивает палец в чернила и прижимает его к бумаге под строчками, прочесть которые ему запрещено.

Я делаю шаг из темноты. Чья-то ладонь ложится мне на локоть и тянет назад.

Корвин стоит на ступеньку выше меня, в тени лестницы.

— Сейчас вы сделаете хуже, — шепчет он.

— Что значит «негоден»?

— Школа наслаждений забирает негодных обратно и платит за них треть цены. — Он смотрит на Ноэля поверх моей головы. — А потом продаёт на рудники. Певцы там живут год.

— Я всего лишь отпустила его спать.

Корвин наклоняется к самому моему уху.

— Вы только что убили его добротой. Завтра научитесь, как это исправить.

Бумагу Агна приносит к завтраку, на серебряном подносе, рядом с чернильницей и пером.

— Госпожа подпишет?

Ноэль стоит у двери в том же дорожном плаще и держит узелок обеими руками. Брам сидит на ступенях у входа. Сайлас прислонился к косяку. Тиан выглядывает из коридора. Корвин стоит за моим креслом, и я чувствую его затылком.

Я беру бумагу. Буквы чужие, но читаю я их легко: «Раб Ноэль, певец, двадцати одного года, возвращается в школу наслаждений как негодный к службе. Отпечаток пальца прилагается». Отпечаток смазан.

Я беру перо. Ноэль следит за пером, и лицо у него спокойное.

Три дня назад на педсовете у меня в руках тоже была бумага. Характеристика на Ершова Дмитрия, две страницы, а в конце рекомендация перевести его в другую школу. Я её прочла, встала и сказала, что Ершов остаётся в моём классе и отвечаю за него я. Доброты в этом было мало. Это было упрямство, оформленное по всем правилам.

Я кладу перо на поднос. Потом рву бумагу пополам. Потом ещё раз.

— Ноэль останется, — говорю я тихо, голосом Иссары. — Решать, годен ли он, буду я.

Агна выдыхает. Ключи у неё на поясе звякают, и она прижимает их ладонью.

— Подойди, Ноэль.

Он подходит. Узелок падает у него из рук.

— Сними плащ.

Он расстёгивает пряжку, и пряжка поддаётся со второго раза.

— Вечером ты поёшь для меня. И завтра тоже. Ты мой, Ноэль. Из этого дома ты уходишь, только когда я скажу.

Ноэль опускается на колени и прижимается лбом к моей руке. Плечи у него вздрагивают. Чтобы он снова начал дышать, мне пришлось запретить ему уходить.

Брам на ступенях поднимает голову. Сайлас отталкивается плечом от косяка и уходит, пряча улыбку. Тиан исчезает в коридоре.

После завтрака Корвин догоняет меня в галерее.

— Первый урок, Госпожа, — говорит он. — Иногда нам нужна Госпожа.

— Я заметила.

— Добрая женщина может нас отпустить. Госпожа может нас оставить. Здесь между ними разница в рудник.

— А если я хочу, чтобы вы сами решали, где вам быть?

Он останавливается у окна. Внизу, в саду, Ноэль сидит на бортике фонтана и настраивает лютню.

— Тогда сначала научитесь удерживать, — говорит Корвин. — Отпускать будете потом.

Вечером они приходят ко мне в библиотеку все пятеро.

Первым входит Брам. В руках у него бархатная подушка, а на подушке плеть с узлами. Брам кладёт подушку на стол передо мной, поправляет плеть, чтобы она лежала ровнее, и отходит к стене.

— Госпожа, — говорит Сайлас. — Дом посовещался.

— Дом?

— Мужская половина дома. — Он складывает руки на груди. — Позавчера вы посадили нас за стол. Вчера сказали рабу Ровены «спасибо». Сегодня утром оставили Ноэля, и это было хорошо, но леди Ровена обещала Смотрительницу. Если Смотрительница увидит то, что видели мы, нас отправят на Отбраковку раньше, чем она допьёт чай.