Корвин оборачивается. Он видит меня на коленях, с красным платком у лица, и перешагивает свою черту.

Хорт бьёт копьём. Корвин ловит древко под мышку, шагает вплотную, к самому щиту, и через миг Хорт лежит на спине, а нож Корвина стоит у его горла.

Ряды кричат. Второй пульс у меня в горле замедляется, и боль уходит вместе с ним.

— Кровь решает, леди Вейр, — говорит Гедда.

Все смотрят на меня. Хорт из-под ножа тоже.

Ноэль помогает мне подняться. Платок у меня в руке красный насквозь.

— Пусть живёт, — говорю я. — Мёртвого вы запишете на мой счёт, Гедда, а у меня сегодня и так большие траты.

Гедда хохочет и пишет что-то в книге. В ложах шипят. Сквозь шипение я различаю слово «мягкая».

Корвин убирает нож и идёт к воротам. Старый северянин с граблями открывает ему створку. На запястье у старика повязан клок серого меха. Когда Корвин проходит мимо, старик наклоняется к нему и говорит два слова, тихо, на языке, где все звуки твёрдые.

Корвин бледнеет, и синяк у него на скуле проступает темнее.

Гедда отпирает клетку. Брам выбирается из неё по частям: сначала ноги, потом плечи, потом голова. Он подходит ко мне и опускается на колени на песок. Потом разжимает кулак. Пальцы у него затекли и разгибаются по одному.

На ладони лежит смятый кулёк. Внутри красные нити шафрана.

— Шафран, — говорит Брам. — Сам выбрал. Для вас.

Я надеваю ему на шею знак Дома. Бронза ложится рядом с белым камнем. Брам берёт мою порезанную руку в свои ладони, отрывает полосу от подола рубашки и перевязывает. Узел у него выходит аккуратный.

— Брам ваш, Госпожа.

Мы поднимаемся по ступеням. Ложа Ровены уже пуста. Веера в соседних ложах поворачиваются нам вслед, и на середине лестницы я слышу за спиной шёпот:

— Весь бой её трясло.

— Из-за северянина?

— Ты видела её лицо?

Наверху лестницы, у колонны, стоит Корвин. Рубашка на нём разорвана от ворота до пояса. Бровь рассечена, кровь засохла на скуле тёмной коркой. На плече сквозь ткань проступает свежее пятно. Бронзовый знак Дома висит у него на шее, на чёрном шнуре, и шнур тоже в крови. Он смотрит на меня так, будто это я принадлежу ему. Шёпот за спиной обрывается.

Я поднимаюсь на последнюю ступень, и в глазах темнеет. Брам бросается ко мне. Корвин успевает раньше.

Он подхватывает меня одной рукой под спину, другой под колени и поднимает. Лицо его остаётся спокойным.

— Поставь меня. Ты сам еле стоишь.

— Как прикажете, Госпожа. — Он перехватывает меня поудобнее. — У кареты.

В соседней ложе кто-то ахает. Веера замирают все разом.

— Как она этого добилась? — восклицает какая-то дама.

— Без приказа, — подхватывает другая. — Я тоже так хочу.

Корвин идёт по галерее неторопливо, будто его не волнуют десятки глаз, обращённых на нас.

Я обхватываю его за шею порезанной рукой. Пальцы попадают в мокрое. Повязка пропитывается кровью и становится тяжёлой. Щека ложится ему на грудь, там под кожей бьётся жилка.

Как же вкусно от него пахнет.

Я выдыхаю ему в шею. Корвин сбивается с шага. Пальцы под коленом сжимаются.

— Что у вас в кулаке? — Голос у него ниже обычного.

— Шафран. Брам принёс.

— Щедро, — бросает Корвин и глаза его полыхают. — Для того, кто утром сидел в клетке.

— Придержи язык. Ты истекаешь кровью.

— Слушаюсь, Госпожа.

У кареты Брам распахивает дверцу и отступает на шаг.

— На козлы, — бросает Корвин через плечо.

Брам уходит к козлам. С ним остальные рабы.

Он поднимается в карету вместе со мной и опускает меня на сиденье. На светлом шёлке остаются красные отпечатки его ладоней. Сам он встаёт на колени у моих ног. Места на полу ему едва хватает. Дверца захлопывается, карета трогается.

Корвин берёт мою щиколотку в ладонь. Пальцы смыкаются на ней целиком. Он ведёт ладонь вверх, под подол, до середины икры и останавливается. На коже за его пальцами тянется тонкий красный след.

— Руки, — говорю я.

— Вы ранены, Госпожа. Я проверяю, целы ли ноги.

Ладонь поднимается ещё выше.

Он смотрит на меня снизу вверх, как положено рабу. Кровь с брови стекает ему в ресницы, он даже не моргает. Взгляд у него хозяйский.

— Весь бой вас трясло, — говорит он. — Почему не приняли меры?

Карету подбрасывает на брусчатке, и его пальцы сжимаются у меня под коленом.

— Отвечайте, Госпожа.

Не понимаю, что ему сказать. Приказываю остановить карету и зову Сайласа, чтобы промыл нам раны. Он набирает воду из ручья и говорит, что дома лучше всё обезвредить. Обещает принести целебную мазь.

Сайлас промывает мне ладонь, а Корвину плечо.

— Что сказал вам старик у ворот? — спрашиваю я.

— Что Хорт левша.

— Хорт держал копьё в правой.

— Значит, старик ошибся. — Корвин закрывает глаза и откидывает голову к стенке кареты.

Сайлас поднимает на меня взгляд поверх бинта и снова опускает.

К замку мы подъезжаем, когда над башнями уже темно. Брам спрыгивает с козел первым и подаёт мне руку. Корвин выходит следом и встаёт у меня за плечом.

— Агна, купальню, — приказываю я. — Горячую.

— Уже грею, Госпожа.

Я оборачиваюсь к Корвину.

— А ты ступай в нижнюю купальню. Туда, где моются остальные.

— Слушаюсь, Госпожа.

Он кланяется ниже, чем требуется, и уходит.

Агна наливает воду в каменную чашу, бросает горсть сушёной лаванды и помогает мне выбраться из платья. Шёлк присох к икре там, где тянулся красный след, и отходит с трудом. Агна уносит платье и ворчит, что теперь оно годится только на тряпки.

Я остаюсь в одной сорочке. Ставлю ногу на первую ступень, и пол уезжает вбок. Лампа плывёт.

Меня ловят под локти.

— Сайлас прислал мазь, Госпожа, — говорит Корвин и его дыхание обжигает мочку уха. Рубашка на нём всё та же, рваная. Банка с мазью катится по полу.

— Я велела тебе мыться.

— Вымоюсь. После вас.

Он поднимает меня на руки, опускает в воду на нижнюю ступень и встаёт на колени у края. Вода доходит мне до груди. Сорочка вздувается пузырём, потом намокает и облепляет тело. Корвин смотрит на неё одно мгновение. Потом берёт ковш.

Сначала он развязывает кровавую повязку. Узел поддаётся с третьего раза. Корвин держит мою ладонь в своей и льёт на порез тонкую струйку. Щиплет. Я шиплю сквозь зубы, и он дует мне на ладонь. Дыхание у него горячее.

Ковш опрокидывается мне на плечи. Вода бежит по шее, за ворот. Корвин собирает мои волосы в кулак, поднимает их и поливает затылок. Его пальцы проходят по позвонкам до лопаток. Я закрываю глаза.

Ладонь уходит под воду и находит мою щиколотку. Поднимается ладонью по икре той же дорогой, что в карете. По коже у меня бегут мурашки. Становится опасно.

Я открываю глаза.

— Вон.

— Если вы утонете, Госпожа, меня казнят.

— Если ты сию минуту не выйдешь, я затащу тебя в эту воду и вымою сама.

Корвин остаётся на коленях. Рассечённая бровь ползёт вверх.

Я хватаю чёрный шнур знака и тяну. Корвин втрое сильнее меня. Упрись он коленом в край, я повисла бы на этом шнуре. Он подаётся вперёд и уходит в воду целиком, в рубашке и в сапогах. Волна перехлёстывает через край и смывает лаванду Агны с пола.

Корвин выныривает и отбрасывает волосы с лица. Вода бежит по шее, по ключицам и прячется под рубашку.

— Ваша воля, Госпожа. Мойте.

Я тяну рубашку вверх. Мокрая ткань липнет к ране на плече, и он втягивает воздух сквозь зубы. Рубашка со шлепком падает на пол.

Мочу ладонь и стираю корку со скулы. Кожа под ней горячее воды. Вокруг него поднимается пар.

Корвин закрывает глаза. Я веду пальцем по брови, по переносице, по нижней губе. Губа вздрагивает. Он приоткрывает рот, и выдох обжигает мне палец.

— Повернись.

Голос садится.

Он поворачивается. Старые рубцы на спине белые, поверх них лежат свежие полосы от древка Хорта. Я кладу ладонь ему между лопаток, и он каменеет весь, от затылка до поясницы. Наверное, под рукой Иссары он каменел так же.