Руку надо убрать. Не убираю.

Пар в купальне густой, и я хватаю его ртом.

Я веду пальцами по рубцам, по одному, сверху вниз. На пятом он выдыхает. Нижние уходят под воду. Расставляю ноги в стороны и тяну Корвина к себе.

Корвин подаётся назад и откидывает голову мне на плечо. Мокрые волосы холодят шею.

Теперь он сидит у меня между колен, спиной к моей груди, и сквозь намокшую ткань я чувствую каждый его вдох. Набираю воду в ладони и лью ему на грудь. Веду ладонями по по животу. Мышцы вздрагивают под пальцами, и он ловит моё запястье. Держит. Отпускает.

Внизу живота тянет так сладко, что колени сами сжимаются у него на боках.

Корвин глухо стонет. Он молчит и только дышит.

Потом разворачивается ко мне лицом. Вода снова перехлёстывает через край. Он берёт с бортика мыло и намыливает мне шею, плечи, ключицы. Ладони у него в мозолях, а по мыльной коже скользят плавно, и легко пробираются под сорочку. Большие пальцы задерживаются во впадинке между ключиц.

Я поднимаю глаза. В глубине его зрачков тлеет рыжая искра. Свечи горят у меня за спиной.

Ладони сползают по мокрому льну ниже, на грудь. Жар его рук проходит сквозь ткань. Под большими пальцами твердеют соски, и Корвин замирает. Почувствовал.

Руки идут дальше. Ныряют под подол, поднимаются по бёдрам вместе с сорочкой и ложатся мне на талию, на голую кожу. Грудная клетка Корвина ходит вверх-вниз.

Я кладу ладони ему на грудь. Сердце под ними колотится так же часто, как моё.

Потяни он сейчас шнурок сорочки, я ему всё позволю. Сил у меня хватит только на то, чтобы держаться за его плечи.

Он наклоняется. Лоб касается моего лба, губы замирают в волоске от моих. От него пахнет мылом и кровью.

Пальцы находят шнурок и тянут. Узел распускается наполовину, сорочка съезжает с плеча.

Но Корвин вдруг отпускает шнурок.

Он отодвигается к дальней стенке чаши. Вода между нами парит.

— Прикажите, Госпожа, — говорит он. Голос у него севший. — И я сделаю для вас всё. Как раньше. И даже больше, чем раньше.

С подбородка у него капает. В глазах отражаются свечи, и на миг они кажутся золотыми.

Прикажите? То есть всё это он делает только по приказу, а самому не надо?

Корвин кивает, будто услышал вопрос. Выбирается из купальни, вода стекает с него на пол. Поднимает мокрую рубашку и оборачивается.

— Вы бывали в горах, Госпожа?

— Только в мечтах.

— С северной башни их видно. В ясную погоду. — Он проводит пальцем по ошейнику, по белому камню. — В горах все ходят с прямой спиной.

Дверь за ним закрывается.

Узел на сорочке так и остаётся распущенным наполовину. Я перебираюсь к дальней стенке, туда, где стоял Корвин.

Вода там всё ещё горячая.

И почему он спросил про горы?

***

Утром Сайлас возвращается от аптекарши с корзиной бинтов и ставит её на стол.

— Аптекарша спросила меня, правда ли, что леди Иссара сохнет по северному рабу, — говорит он. — Я у неё с утра четвёртый, кого она об этом спрашивает. Ей рассказала швея, швее прачки, прачкам служанки дам из Ямы.

Ноэль прижимает струны лютни ладонью.

— Через неделю рынок найдёт сплетню поновее, — говорю я. — Не повторяйте ерунду.

Корвин стоит у окна, и утренний свет падает на синяк у него на скуле. Я только теперь его заметила и почему-то мне стыдно за сказанное.

— До Ночи Двух Лун две недели, — говорит он. — Все эти две недели Империя воюет с Севером. Даму, которая в войну сохнет по северянину, судят за измену. Вместе с северянином.

За завтраком у меня за столом пять стульев и четверо мужчин. Корвин стоит у стены, заложив руки за спину, и смотрит в пол.

— Садитесь, Корвин.

Он не двигается.

— Кто сядет последним, моет посуду, — напоминаю я.

— Посуду я помою, Госпожа.

Брам перестаёт жевать. Ноэль откладывает ложку. Сайлас намазывает хлеб маслом и смотрит на нас поверх хлеба.

Посуду Корвин моет и после обеда, и после ужина. Меня он зовёт только «Госпожа». Урок взгляда он проводит, глядя в пол. На уроке голоса он говорит: «Госпожа выучила всё, чему её мог научить раб», и уходит раньше колокола. Ест он на кухне, на полу, из общего котла. Так ели мужчины в этом доме до моего появления.

Тиан на вечернем уроке листает букварь быстрее обычного. После «хлеба» из корешка у него торчит рваный край страницы.

— Я пролил на рыбу чернила, Госпожа, — говорит он в пол. — И сжёг её. Но рыбу я и так помню.

— И какая она?

— Башмак с хвостом, — шепчет Тиан.

На второй день приходит швея подогнать платье к завтрашнему приёму в Доме Илес. Мастерица Лоте ростом мне по плечо. Булавки держит во рту, и это единственное время, когда она молчит.

Пока булавки в ткани, Лоте пересказывает мне рынок. В Яме, по словам рынка, я рыдала, рвала на себе волосы и выкрикивала имя северянина. Имя рынок каждый раз называет новое.

Корвин вносит поднос с чаем.

— Госпоже к лицу зелёное, — говорит Лоте с булавкой в зубах.

— Госпоже к лицу всё, — говорит Корвин. Он ставит поднос и смотрит мне в лицо.

Лоте роняет булавку и смотрит на камень в ошейнике Корвина.

Нужно показать швее, что у нас тут всё как обычно. И пусть она это разнесёт по рынку.

— Корвин, — говорю я. — На колени.

Он опускается на колени. Камень остаётся белым.

— Подержите булавки.

Лоте прыскает в кулак. Корвин принимает подушечку с булавками и держит её на ладонях до конца примерки, а Лоте подкалывает подол и улыбается.

Когда за ней закрывается дверь, Корвин кладёт подушечку на стол и поднимается.

— Вам полагалось меня ударить.

— Я не знала.

— Госпожа, которая бьёт северянина, на него злится. Госпожа, которая сажает его к своим ногам с булавками, в него влюблена. — Он смотрит в окно, вслед Лоте. — К обеду рынок взорвётся сплетнями.

Кажется, я всё испортила вместо того, чтобы исправить.

— Вы должны учить меня лучше, Корвин.

— Я исправлюсь, Госпожа.

Он уходит. В дверях стоит Ноэль с лютней и смотрит ему вслед.

***

К Дому Илес Корвин сам просится на запятки. В карете Ноэль сидит у моих ног и подкручивает колок.

— Госпожа, а вы знаете, что свет обожает певчих?

— Знаю, — отвечаю я и смотрю на заднюю стенку кареты.

Ноэль берёт тихий аккорд и кивает сам себе.

Сад Дома Илес увешан фонарями. Хозяйка, леди Мирена Илес, седая, с лорнетом на ленте, встречает гостей у пруда.

Дамы окружают мою скамью раньше, чем мне успевают налить вина. Первой подходит леди Сильвия в изумрудном.

— Леди Иссара, весь город говорит, что в Яме вы плакали кровью. — Она обмахивается веером. — Говорят, по северянину?

Дамы вокруг поднимают бокалы и ждут.

Корвин стоит за моей скамьёй. Он делает шаг вперёд и отвечает раньше меня:

— Госпожа легко плачет. Северяне над этим смеются.

Мужчина первым заговорил с дамой. Мужчина посмеялся над своей Госпожой. Двадцать дам слышали и то и другое.

Сильвия медленно складывает веер.

— Леди Иссара, ваш раб открыл рот.

Юноши Дома Илес застывают с подносами. Леди Илес поднимает лорнет. Все смотрят на камень в ошейнике Корвина и ждут, когда он вспыхнет красным.

Ладонь под повязкой начинает ныть. Он специально это сказал, чтобы я его прилюдно наказала. А значит, я должна наказать или это будет уже слишком. Но я не хочу его бить. И я снова не прикасалась к льдянке.

Ноэль роняет лютню в траву и падает на колени между мной и Корвином.

— Накажите лучше меня, Госпожа! — Голос у него разносится на весь сад. — Это я виноват. Северянин три ночи слушает под дверью, кого вы зовёте к себе. А зовёте вы меня. Он ревнует и потому дерзит!

Леди Илес роняет лорнет и смеётся. Следом смеётся весь сад.

— Ревнует! — Сильвия снова раскрывает веер. — Северянин ревнует к певчему! Да почему же я так скучно живу?

Ноэль поворачивается к дамам и разводит руками.

— А в Яме Госпожа плакала из-за меня. Я поклялся умереть с голоду, если Брам останется в клетке. Кашу в нашем доме варит только Брам.