— Сайлас говорит, это от яда, — вставляет Ноэль. — Яд отнял у Госпожи память, и Госпожа стала мягкой. Мы поможем вам вспомнить.

— Как?

— Уроками, — говорит Корвин. Он стоит у двери, и лицо его в тени.

Я смотрю на плеть на бархатной подушке. Потом на пятерых мужчин в ошейниках. Пятеро рабов пришли учить хозяйку держать плеть. У нас в школе такое называется... Да нет, у нас в школе такого не бывает.

— И кто будет учителем?

— Все, — говорит Сайлас. — По очереди. Брам начнёт с плети, он лучше всех знает, как с ней управляться.

Брам у стены кивает. Тиан смотрит на плеть, и пальцы у него сжимаются в кулаки.

— А мне на ваших уроках можно задавать вопросы? — спрашиваю я.

Сайлас переглядывается с Корвином.

— Госпожа может всё, — говорит Сайлас.

— Прекрасно. Тогда первый вопрос. Кто из вас придумал этот урок?

Брам у стены краснеет до самой макушки.

Урок Брама начинается на рассвете во внутреннем дворе, и это ещё хорошо, что бить приходится по песку, а не по живым мишеням. За первые десять минут я трижды попадаю плетью себе по лодыжке.

Брам берёт мою руку в свою, огромную, и поворачивает запястье. Плеть свистит и ложится на песок.

— Кисть, — повторяет он с удовлетворением.

Через двор к нам бежит Агна, подобрав юбку, и ключи у неё на поясе звенят при каждом шаге.

— Госпожа! Мать-Смотрительница у ворот. С ней леди Ровена.

Но почему так рано?

Мать-Смотрительница Ильва входит в главный зал, опираясь на посох. Посох белый, с двойным навершием: два серебряных круга, большой и малый. Две луны. Сама Ильва маленькая, в белом балахоне и покрывале до пола. Глаза у неё почти бесцветные.

За ней идут две храмовые стражницы с посохами попроще. Последней входит Ровена, с веером и с улыбкой. Проходя мимо меня, она роняет вполголоса:

— Я же обещала, сестрица.

— Мать, — говорю я и кланяюсь. Глубоко. Перед Смотрительницей спина Иссары гнётся сама, и я впервые благодарна этому телу.

Мои мужчины стоят на коленях вдоль стены. Корвин первый, Тиан последний.

Ильва садится в моё кресло. Мне остаётся стоять.

— Леди Иссара, — голос у неё мягкий. — Глава вашего Дома говорит, что ваши рабы ужинают за вашим столом.

— Глава моего Дома повторяет сплетни с рынка, Мать.

— Значит, леди Ровена лжёт?

Веер Ровены замирает.

— Леди Ровена ошибается, — говорю я. — На рынке много говорят. Ровена много слушает.

Ровена улыбается шире. Ильва переводит на неё светлые глаза и снова смотрит на меня.

— Назовите Первое Слово Обычая.

Память отзывается сразу.

— «Кровь Матери — закон Дома».

— Второе.

— «Мужчина — стена Дома. Стена молчит».

— Третье.

Я открываю рот, и память молчит. Голос Иссары, который все эти дни подсказывал мне каждое имя, пропал. В голове у меня звучит только мой собственный: «Ершов, билет номер семь».

— Третье Слово, леди Иссара.

На экзаменах в педагогическом у меня был один приём на случай пустой головы. Я хвалила вопрос и выигрывала время.

— Это очень хороший вопрос, Галина Пет... — Я прикусываю язык. — Мать.

Ильва медленно наклоняет голову набок.

— Как вы меня назвали?

— Матерью.

Веер Ровены раскрывается. Она прикрывает им рот, и над веером я вижу её глаза. Они смеются.

— Сестрица после болезни путает слова, — говорит Ровена. — Вчера она поблагодарила моего раба. Я решила, у неё жар.

Ильва смотрит на меня долго.

— Тогда спрошу проще. Какой знак ваш Дом ставит на мужчину, которого выпускает за ворота одного?

Про знак память тоже молчит.

— Сколько ударов полагается рабу, поднявшему глаза на Мать?

Я молчу. Стражницы у двери переглядываются. Ровена убирает веер, и улыбка у неё теперь настоящая.

— Леди Иссара, — говорит Ильва, и голос у неё становится ещё мягче. — Хозяйка, которая забыла Обычай...

За моей спиной шуршит ткань.

Корвин встаёт. Без позволения, во весь рост, и делает шаг вперёд, так что оказывается между мной и креслом Смотрительницы.

— Моя Госпожа слишком слаба для ваших вопросов, — говорит он.

В зале становится тихо. Брам у стены задерживает дыхание. Ноэль закрывает глаза. Стражницы перехватывают посохи.

Мужчина встал без позволения. Мужчина первым заговорил с Матерью. Память Иссары возвращается разом, и вместе с ней приходит знание, сколько это стоит.

Теперь все в зале смотрят на него, и о моём Третьем Слове уже забыли. Он подставился сам. Мне он оставил одно: показать при свидетелях, чья у него на шее рука.

Ильва поднимается из кресла. Посох стучит о плиты.

— Стена молчит, — говорит она, глядя на Корвина. — Второе Слово ваш раб помнит хуже вас, леди Иссара.

Она поворачивается ко мне.

— Накажите его, леди Иссара. Или это сделаем мы.

Корвин опускается на колени у моих ног. Камень в его ошейнике горит белым рядом с моим подолом. Он поднимает лицо, и голос у него тихий, для меня одной.

— Сделайте это, Госпожа. Иначе завтра казнят нас всех.

— Узами, — говорит Ильва и опускается обратно в моё кресло. — Здесь. При мне. До моего «довольно».

Плеть Брама осталась во дворе, на песке. Узы ближе: они у Корвина на горле и у меня в крови.

Корвин поднимает на меня глаза. Он кивает мне одним подбородком, и опускает голову.

Я смотрю на камень в его ошейнике.

Тело Иссары знает, как это делается. Семь лет оно делало это с Корвином и помнит всё горлом, грудью, кончиками пальцев.

Ещё оно помнит день рождения. Свечи в зале, гости, и Корвина вводят на цепи, с алой лентой на ошейнике. Кто-то смеётся: «С днём рождения, Иссара». Ленту Иссара развязывает сама.

На этом всё. Откуда он взялся, кем был до ошейника, кто его подарил — память Иссары молчит. Я прислушиваюсь к её мыслям. Про всё остальное в этом доме у Иссары есть мнение, обычно злое. Про Корвина у неё сплошная загадка.

Я вспоминаю купальню. Желание поднять плеть с пола, от которого меня тогда мутило. Я позволяю ему подняться снова.

Камень вспыхивает красным.

Корвин выгибается назад. Руки он держит на бёдрах, и я слышу, как хрустят у него суставы. Он молчит.

А потом боль приходит ко мне.

Она приходит в горло, туда, где у Корвина ошейник, а у меня кружевной воротник. Оттуда спускается по позвоночнику, и своей спиной я чувствую каждый из семнадцати рубцов на его спине.

Колени у меня подгибаются. Я опираюсь о спинку кресла Ильвы и делаю вид, что так и задумано.

Ровена смотрит на мои губы. Я улыбаюсь ей одним уголком рта. Это улыбка Иссары, от неё у Иссары морщинка, и Иссара берегла её для боли. Подходящий случай.

— Сильнее, — говорит Ильва.

Я сжимаю спинку кресла. Камень горит ярче. Корвин падает на ладони и хрипит. Горло у меня сводит, и я глотаю раз, другой, и только тогда снова могу дышать.

Ноэль у стены зажимает себе рот обеими руками. У Брама побелели кулаки. Тиан отвернулся к стене. Сайлас смотрит только на меня и шевелит губами, что-то считая.

— Довольно, — говорит Ильва.

Камень гаснет. Боль уходит из меня разом, и от её ухода кружится голова. Корвин стоит на четвереньках, и с подбородка у него на плиты капает пот.

Ильва поднимается.

— Дом Вейр крепок, — говорит она Ровене. Потом мне: — Учите своих мужчин Второму Слову, леди Иссара. А Третье повторите сами. В Ночь Двух Лун я спрошу его снова.

Она идёт к выходу. Стражницы следуют за ней. Ровена задерживается в дверях и смотрит на меня поверх веера.

— Матери пришлось тебя подгонять, сестрица, — говорит она. — Болезнь сделала тебя милосердной.

Она уходит. Я слышу, как во дворе стучат колёса, как Агна провожает гостей, как скрипят ворота. Как падает засов.

Потом колени у меня подгибаются окончательно. Брам подхватывает меня у самого пола. Последнее, что я слышу, — как Ноэль кричит, чтобы несли воду.