Дамы хохочут. Ноэль берёт мою перевязанную ладонь и прижимается к ней щекой, медленно, с закрытыми глазами.

Тело Иссары знает, что делать дальше. Моя рука ложится ему на затылок, пальцы уходят в золотые кудри. Так Госпожа говорит: мой.

Корвин в двух шагах смотрит на мою руку.

Я держу её, пока смеются дамы. Ноэль улыбается мне снизу вверх той улыбкой, которой его учили девять лет.

— Корвин, — говорю я, глядя на Ноэля. — Ждите у кареты. Сегодня вам не избежать наказания.

Корвин кланяется и уходит по аллее. Сквозь смех я слышу хруст гравия у него под ногами.

Ноэль поднимает лютню и поёт, сидя у моих ног. Песня старая, про певчего и его Госпожу, и дамы подпевают припев. На последнем куплете за моей спиной кто-то шепчет:

— Иссара Вейр сохнет по своему певчему.

— Счастливая, — вздыхает другая.

***

Дома Ноэль догоняет меня на лестнице. Из-за пазухи он достаёт сложенный лист. Утром этот лист лежал у меня в ящике стола. Буквы на нём кривые, одна так и стоит задом наперёд. «Чтобы вы меня выбрали».

— Задание выполнено, Госпожа. — Он вкладывает лист мне в руку. — Вы меня выбрали. Весь город видел.

— Ноэль, это была игра.

— Наложника свет Госпоже простит. Привязанности — нет. — Он улыбается.

Он кланяется и поднимается наверх, напевая припев из сада. На середине лестницы голос у него срывается, и дальше он идёт молча.

Во дворе на бортике фонтана горят пять свечей. Брам зажигает их для меня каждый вечер. Плеть лежит рядом, свёрнутая в кольцо.

Корвин сидит на краю фонтана, спиной к свечам. Огонь золотит ему плечи, лицо остаётся в тени.

— Вы знали, что Ноэль это сделает? — спрашиваю я.

— Я рассчитывал на вас.

— На то, что я побью вас при двадцати дамах.

— Да. — Он встаёт. — Ноэль поймал момент. Вы видели его лицо, когда он прижимался к вашей руке?

— И что?

— Теперь он прилипнет к вам намертво.

— А вам какая разница?

— Никакой.

Я беру плеть. Ремень разматывается и скользит у меня по ладони. Первая свеча гаснет со щелчком.

— Вы три дня добивались, чтобы я вас ударила.

Корвин делает шаг ко мне.

Вторая свеча.

— Вы выпросили.

Ещё шаг. Ремень проходит у самого его плеча, и прядь у виска взлетает от ветра. Корвин смотрит мне в глаза.

Третья.

Во дворе темнеет. Теперь его лицо видно только в отблеске двух свечей. Он подходит так близко, что для замаха остаётся полшага, и я чувствую тепло его тела сквозь платье.

Четвёртая свеча гаснет. Плеть у меня в руке дрожит.

— Хотите быть рабом? Тогда смотрите в пол, Корвин. Вы умеете это лучше всех в этом доме.

Он смотрит на мои губы. И делает ещё шаг.

Я замахиваюсь на пятую свечу. Корвин перехватывает плеть на лету, и ремень обвивается вокруг моей талии. Он наматывает его на кулак, виток за витком, и я иду за собственной плетью, пока ладони не упираются ему в грудь. Сквозь рубашку от него идёт жар.

Последняя свеча горит у него за плечом. Он наклоняется.

Губы его касаются моих. Зубы прихватывают мою нижнюю губу, зло, до боли. Я кусаю в ответ. Во рту кровь. Корвин слизывает её с моих губ, и я ловлю его язык своим. Я поднимаюсь на носки, чтобы достать. Его пальцы зарываются мне в волосы и оттягивают голову назад, вторая рука держит ремень у меня на талии, как поводок. Потом кулак разжимается, и плеть падает на камни. Ладонь ложится мне на талию и вжимает меня в него. Я хватаю его за плечи и тяну ниже, к себе. Повязка съезжает у меня с ладони, и порез ложится прямо на камень в ошейнике.

Камень вспыхивает белым. В горле у меня начинает стучать второй пульс, чуть быстрее моего. Так было в Яме.

Я отрываюсь от Корвина. Губы саднит.

— За это тебя казнят.

— На площади, — говорит Корвин и большим пальцем стирает кровь с моей нижней губы.

— Ты можешь уйти без наказания.

Корвин смотрит на дверь в дом. Потом на меня.

— Я остаюсь.

Дверь музыкальной гостиной в трёх шагах от фонтана. Корвин закрывает её за нами спиной и на ощупь поворачивает ключ. На полу лежат две полосы лунного света, большая и малая. У окна стоит кресло Ноэля.

Корвин прижимается губами к ямке под ухом, и второй пульс в горле частит. Вместе с ним по Узам приходит жар. Он поднимается от живота к горлу и там остаётся.

В Яме Узы несли мне его боль. Сейчас они несут его желание, и желания там больше, чем злости.

Про эту половину эха Сайлас рассказать забыл.

Пальцы Корвина находят у меня на спине пуговицы. Их сорок. Он расстёгивает их по одной, сверху вниз. После каждой по спине пробегают мурашки, а следом его ладонь. На двадцатой он теряет терпение и дёргает. Остальные пуговицы скачут по паркету.

Девятую ступень, «Шнуровку», мы пропускаем.

Платье сползает с плеч. Корвин опускается на колени, прямо в лунную полосу. Подол поднимается вместе с его ладонями. Губы касаются моего колена, потом другого, потом выше, с внутренней стороны бедра. Дыхание у него горячее, щетина царапает кожу.

«Одиннадцатая ступень, "Колени", — сообщает у меня в голове Ноэль голосом отличника. — С каждым поцелуем всё медленнее».

Губы Корвина поднимаются выше. Быстрее.

Я держусь за спинку кресла Ноэля. Другую руку запускаю Корвину в волосы и сжимаю в кулак. В ответ он прикусывает кожу там, где кончается чулок. По Узам приходит то, что он чувствует сейчас, у моих ног, и колени у меня подгибаются.

Корвин поднимается, подхватывает меня под бёдра и сажает на подоконник. Стекло холодит голую спину, а спереди меня обжигает он.

Я стягиваю с него рубашку. Руна под ключицей горячая. Я прижимаюсь к ней губами, и Корвин находит мой рот. Его стон я чувствую губами раньше, чем слышу.

Двенадцатая ступень, «Жар», даётся мне с первого раза. Тринадцатую, «Ожидание», Корвин пропускает целиком.

Он подаётся ко мне, и я обхватываю его ногами. Каждое его движение приходит ко мне дважды: телом и по Узам. Его жар и мой сходятся у меня в горле, и я путаю, где чей.

Я кладу ладонь ему на затылок. Три вдоха. Четыре. Дальше я сбиваюсь.

Он хрипло шепчет что-то по-северному, мне в плечо.

Между лунными полосами на пол ложится третья, жёлтая. Под дверью свет свечи.

Ручка дёргается. Ключ держит.

— Госпожа? — Женский голос. — Ваша плеть валяется у фонтана.

Корвин замирает. Потом, глядя мне в глаза, медленно ведёт губами по щеке.

— Оставь её, — говорю я двери.

— Но так не положено, Госпожа.

По Узам приходит злость. Корвин прикусывает мочку моего уха, и я впиваюсь ногтями ему в плечи.

— Я должна идти, — выдыхаю я.

— Да, — отвечает Корвин.

Жёлтая полоса дрожит на полу, потом уползает под дверь. Шаги стучат по камням и стихают где-то у фонтана.

Корвин дышит, упираясь лбом мне в плечо. Отступает он первым.

— Это был урок, — говорит он. — Госпожа берёт, что хочет.

Я слезаю с подоконника, и подол падает на место. Расстёгнутое платье придерживаю на груди рукой.

— Тогда урок ты провалил.

— Что?

Я кладу два пальца ему на шею, над ошейником. Пульс под ними скачет. Второй стучит у меня в горле, и он всё ещё его.

— Узы работают в обе стороны, Корвин.

Корвин уходит во двор, с рубашкой в руке. Пятую свечу он гасит пальцами на ходу.

***

В полночь я перестаю притворяться, что сплю, накидываю халат и иду искать Корвина. Я должна знать, что у него на уме.

Брам на пороге поднимает голову.

— Корвин на крыше, Госпожа, — говорит он в потолок. — Он сидит там каждую ночь, когда ему плохо спится. Смотрит на север.

Брам сегодня разговорчив.

Крыша для примирения высоковата. Я иду ждать в комнату Корвина.

Комната у него самая маленькая на мужской половине. Узкая кровать, табурет, на табурете сложенная рубашка. Окно открыто. Сквозь него виден скат крыши, а на скате тёмная фигура. Корвин сидит, обхватив колени, лицом к северу, и над ним стоят две луны, большая и малая.