Он застёгивает рубашку до горла. Пальцы у него дрожат, и пуговицы попадают в петли со второго раза.

— Я стал Госпоже противен?

— Ноэль, вы прекрасны. И поёте чудесно.

— Пою я для гостей. — Он смотрит на свои руки. — Меня девять лет учили радовать Госпожу. Петь, танцевать и всему остальному. Певцов на рынке много, Госпожа. Но со мной никто не сравнится.

Он говорит это спокойно, с улыбкой. Я беру с подноса ложку, чтобы занять руки.

— Тогда спойте мне ещё, — говорю я. — Пока я ем кашу Брама.

— От Ноэля, Госпожа! — Он в ужасе оглядывается на дверь.

— От Ноэля, — соглашаюсь я.

Он поёт, глядя в пол, и это настоящее эстетическое удовольствие.

К вечеру я выясняю три вещи. В доме Иссары сорок комнат, и в каждой висит её портрет. Слуги при моём появлении прижимаются к стенам. Мужчины гарема едят на кухне, на полу, из одного котла, после того как поела Госпожа.

Это я исправляю за ужином.

— Принесите ещё пять стульев, — говорю я.

Ключница Агна стоит у буфета. Она худая, с тугим узлом седых волос, и на поясе у неё связка ключей, которая звякает при каждом движении.

— Госпожа ждёт гостей?

— Госпожа ждёт Корвина, Брама, Ноэля, Сайласа и Тиана. Они должны ужинать сидя.

Агна роняет ключи.

Стулья приносят, мужчин приводят. Пятеро выстраиваются у стены. Ноэль смотрит на Корвина, Брам на Ноэля. Сайлас разглядывает потолок, Тиан разглядывает пол. Корвин смотрит на меня, и в его взгляде я читаю: «Без единой ошибки».

— Садитесь, — говорю я.

Пятеро мужчин остаются стоять.

В сентябре девятый «Б» простоял у доски сорок минут, пока я рассаживала их по-новому. Тогда сработал один приём.

— Кто сядет последним, после ужина моет посуду.

Через секунду за столом сидят четверо. Стул под Брамом трещит. Ноэль садится на самый край. Сайлас устраивается с видом человека, которому интересно, чем всё закончится. Тиан складывает руки на коленях.

Корвин садится последним. Медленно, глядя мне в глаза.

Агна, которая как раз вносит супницу, ахает и ставит её мимо стола. Брам ловит супницу у самого пола.

— Позволите вопрос, Госпожа? — Сайлас разворачивает салфетку. — Кто сегодня пробует еду? После вчерашнего я бы начал с Брама. Его труднее всего отравить.

Брам молча зачерпывает суп из своей тарелки, съедает и кивает. Ноэль хихикает и тут же зажимает рот ладонью.

Тарелка Тиана остаётся полной. Он сидит, опустив глаза, и прячет руки под стол.

— Тиан, — зову я.

Он вздрагивает, и ложка падает на пол.

— Простите, Госпожа.

— Ешьте, Тиан. Ругать я буду только за плохое поведение.

Он поднимает на меня глаза, первый раз за весь день, и тут же опускает их снова. Глаза у него светлые, и в них стоит ужас. Кажется он ждет какое-то новое наказание.

Агна прижимает к груди ключи.

— Госпожа, — говорит она тихо. — Мужчины за столом Госпожи... Если об этом узнают в городе...

— Агна, это моя прихоть. Принесите, пожалуйста, ещё хлеба.

Агна открывает рот, закрывает его и уходит за хлебом. Ключи звякают у неё на поясе до самой кухни.

Корвин наклоняется ко мне через угол стола.

— Первая ошибка, Госпожа, — говорит он тихо.

— Но я не могу иначе.

— Это повод для сплетен. Завтра о вашем ужине будут знать на рынке.

— Значит, завтра на рынке узнают, что у меня хороший аппетит. А посуду сегодня моете вы.

Он откидывается на спинку стула. Уголок рта у него дёргается, и это почти улыбка.

Агна возвращается без хлеба. В руках у неё письмо с серебряной печатью, и печать я узнаю раньше, чем голос в голове успевает подсказать: полумесяц над башней, герб Дома Вейр.

— Гонец от леди Ровены, Госпожа, — говорит Агна. — Завтра утром леди Ровена будет здесь.

Она смотрит на пятерых мужчин за моим столом.

— Без приглашения.

Две служанки затягивают на мне платье, а Корвин стоит у двери гардеробной и учит меня быть сестрой.

— Ровена старше вас на шесть лет и глава Дома Вейр. Кланяться положено вам. Вы кланяетесь ей на полголовы и улыбаетесь одним уголком губ.

— А дальше?

— Дальше Ровена касается вашей щеки своей. — Он чуть наклоняет голову. — Правой.

Служанка дёргает шнуровку, и я выдыхаю весь воздух, какой у меня был.

— Что ещё?

— Голос. Вы говорите тише всех в комнате, и вас слушают все.

— Это я умею. Этому учили на первом курсе педагогического.

Слово «педагогический» служанки слышат впервые и на всякий случай кланяются.

Карета Ровены въезжает во двор ровно в девять. На чёрных дверцах блестит серебряный полумесяц над башней. Раб в серой тунике спрыгивает с запяток, распахивает дверцу и опускается на четвереньки у подножки.

Леди Ровена Вейр ступает ему на спину и сходит на землю.

Она выше меня, золотые волосы уложены короной. Глаза у неё зелёные, это у нас семейное. Лицо у неё мягче, чем у Иссары, и улыбка держится на нём так ровно, что я сразу перестаю ей верить.

У нижней ступени она достаёт из рукава серебряную фляжку, делает глоток и прячет фляжку обратно. Потом поднимается ко мне.

Я кланяюсь на полголовы. Ровена касается моей щеки своей, правой, и от неё пахнет фиалками.

— Сестрица, — говорит она. — Ты жива.

Пауза получается короче вдоха, и всё же я её слышу.

— Жива и здорова, — поправляется Ровена и улыбается шире. — Мне сказали, тебе было дурно.

— Кто сказал?

— Ах, сестрица. Новости в этом городе бегают быстрее гонцов.

Она смотрит на мои губы. Потом на руки, на ногти. Потом снова на губы. В купальне Сайлас проверял то же самое, когда спрашивал у Корвина, синели ли у меня губы.

Чай накрывают на террасе. Ровена садится в кресло, раб с запяток опускается на колени у её ног. Он совсем молодой, коротко стриженный, и камень в его ошейнике светится белым. Мои мужчины стоят у стены за моим креслом. Корвин ближе всех, Тиан у самой двери.

Агна разливает чай. Раб Ровены принимает у неё чашку и подаёт мне обеими руками.

— Спасибо, — говорю я.

Он вскидывает глаза. Всего на миг.

Камень в его ошейнике вспыхивает красным. Раб сгибается пополам, утыкается лбом в плиты террасы и замирает. Он молчит, только плечи у него трясутся.

Ровена помешивает ложечкой чай. Лицо у неё спокойное, улыбка на месте.

— Глаза в пол, Дарин, — говорит она. — Сколько раз повторять.

Чашка у меня в руках звякает о блюдце. Я ставлю её на стол.

Камень гаснет. Дарин медленно разгибается и остаётся стоять на коленях, глядя в пол.

— Ты теперь благодаришь рабов, сестрица? — Ровена отпивает чай. — Это новая мода при дворе?

— Сайлас прописал мне вежливость, — говорю я. — От головной боли.

Ровена смеётся. Смеётся она красиво, а глаза у неё при этом остаются внимательными.

— Ты сегодня мягкая, Иссара. Прежняя ты отправила бы этого мальчишку на конюшню за один взгляд. Своего, моего, любого.

— Своего наказывай сама. У тебя прекрасно получается.

Ровена ставит чашку. Её взгляд скользит мимо меня, к стене, и останавливается на Корвине.

— Кстати, о твоих мальчиках. Продай мне северянина.

За моей спиной так тихо, что я слышу, как Корвин дышит.

— Семь лет ты его ломаешь, — продолжает Ровена, — а он всё так же держит спину прямо. Признай, сестрица, он тебе не по зубам. Я дам тысячу золотых. Втрое больше, чем ты за него отдала.

— Корвин остаётся у меня.

— Две тысячи.

— Ровена, я ответила.

Улыбка у Ровены становится кривой.

— Ты отказываешь главе своего Дома из-за раба?

— Я отказываю сестре, которая приехала без приглашения.

Она поднимается, опирается ладонями о стол и наклоняется ко мне через чайник. Фиалками пахнет сильнее.

— Тогда послушай сестру, Иссара. Вчера вечером твои мужчины ужинали за твоим столом. Сегодня утром об этом говорит весь рынок. Дом, где рабы забыли руку Госпожи...

Вчера вечером. Гонец Ровены отдал письмо у калитки, а ворота Агна заперла сразу после ужина, я видела это сама. Значит, кто-то из этого дома ночью добежал до Ровены. Тиан у двери опускает голову ещё ниже.