«Или я, или твой Ершов. Выбирай».

Сообщение от Олега приходит в семнадцать двадцать. Через десять минут загс заканчивает приём заявлений, а педсовет переходит к последнему пункту повестки: Ершов Дмитрий, пятнадцать лет, девятый «Б», огнетушитель, разряженный в кабинете химии.

Про педсовет я сказала Олегу ещё в понедельник. Он всё равно записал нас в загс на сегодня, на пять, потому что в четверг у него баня с друзьями.

Я пишу под столом: «Если я уйду, Диму исключат. Давай перенесём на следующую неделю?»

«Мама уже обзвонила всех родственников. Ты позоришь меня из-за малолетнего дебила».

Следом приходит третье: «Ключи оставлю у соседки. Позвонишь, когда расставишь приоритеты».

Я набираю: «Олег, подожди». Олег читает и выходит из сети.

— Ксения Андреевна. — Галина Петровна снимает очки и протирает их краем кофты. — Если Ершов ещё раз что-нибудь выкинет, разговор пойдёт уже о вас.

Двенадцать человек за длинным столом смотрят на меня. Я переворачиваю телефон экраном вниз.

— Я за него ручаюсь, — говорю я. — Значит, и отвечать буду я.

Галина Петровна ставит в протоколе галочку.

На этом педсовет заканчивается, а вместе с ним и моя репутация разумного человека.

Выхожу. На подоконнике сидит Дима: рыжая шапка натянута до бровей, на шее наушники, рюкзак висит на одной лямке. По его лицу я сразу вижу, что он слышал всё до последнего слова. Дверь нашей учительской закрывается плотно только в мечтах директора.

— Дим...

— Зачем? — Он спрыгивает с подоконника. — Вас теперь из-за меня сожрут.

— Подавятся. У меня красный диплом, он у них поперёк горла встанет.

Уголок его рта дёргается. За два года это третья его улыбка в моём присутствии. Потом он вспоминает, что улыбаться учительнице литературы — позор на всю параллель, натягивает наушники и бежит к выходу.

— Ершов! Зонт возьми!

Дверь хлопает. Я срываю с вешалки пальто и выхожу следом.

Ливень такой, что фонари на той стороне улицы расплываются в жёлтые пятна. Дима уже у перехода. Он смотрит на красный сигнал, машет на него рукой и срезает наискосок, прямо по проезжей части, ссутулив плечи. В ушах у него музыка. Я даже знаю, какая: в сентябре он дал мне послушать, и я сделала вид, что мне понравилось.

— Дима!

Музыка у него в ушах громче меня. Как и на уроках.

Из-за поворота выезжает машина. Фары освещают асфальт, рыжую шапку, белые провода наушников. Визжат тормоза. На такой воде затормозить можно только в теории, и это я понимаю раньше, чем успеваю испугаться.

Я бегу. Каблук подворачивается на бордюре, я отталкиваюсь другой ногой, хватаю Диму за рюкзак и толкаю вперёд со всей силой, какая есть у учительницы литературы в середине второй четверти. Дима летит на тротуар. Шапка слетает у него с головы.

Удар приходит сбоку.

Меня подбрасывает и переворачивает, и асфальт оказывается у самого лица. Дождь падает в открытые глаза. Последнее, что я вижу, — рыжая шапка на мокром асфальте. Кто-то кричит. Кажется, Дима. Кажется, он зовёт меня по имени-отчеству.

Потом становится тихо и темно.

Мне тепло.

Это первое, что я чувствую, и это странно: секунду назад на меня лил ноябрьский дождь.

Вода доходит мне до подбородка и пахнет розами. Вокруг плавают лепестки, они липнут к плечам и к груди. Горят свечи, и по мраморным стенам ходят блики.

Я лежу в ванне размером с мою кухню.

Поднимаю руку из воды. Пальцы длинные, на трёх кольца с тёмными камнями, ногти выкрашены в цвет вина. Свои ногти я стригу коротко, чтобы не мешали. Но рука двигается, когда я этого хочу. Значит, рука моя.

— Госпожа.

Я поворачиваю голову на голос.

У края ванны на коленях стоит мужчина. Он обнажён по пояс и повёрнут ко мне вполоборота, так что я вижу его спину. Рубцы ложатся один на другой, на некоторых выступила кровь.

Больше десяти.

На шее у него чёрный ошейник, под кадыком тускло светится белый камень. Мужчина оборачивается и протягивает мне плеть на обеих ладонях, рукоятью вперёд.

— Госпожа, вы остановились на семнадцатом ударе.

Рукоять плети обмотана шнуром, и шнур вытерт до блеска ладонью.

Мужчина поднимает серые глаза и смотрит на меня с таким вниманием, что мне хочется натянуть лепестки до подбородка. Мне стыдно сразу за двоих: за себя, потому что я замечаю, как он красив, и за того, кто исполосовал ему спину.

Он ждёт.

Я выхватываю плеть и швыряю через всю купальню. Она шлёпается о мрамор и уезжает под скамью. А потом я кричу тем голосом, который в школе берегу для пожарной тревоги, и слышу, что голос тоже чужой: ниже моего, с хрипотцой.

Мужчина остаётся на коленях и смотрит, как я кричу.

За дверью грохочут шаги, створки распахиваются, и в купальню вваливается великан с ножом для мяса в кулаке. Он пригибается под притолокой и всё равно задевает её бритой макушкой. За ним вбегает юноша в шёлковой рубашке нараспашку, золотые кудри растрёпаны со сна. Следом входит худой мужчина с сумкой через плечо и с лицом человека, которого будят третий раз за ночь. Последним появляется темноволосый мальчишка лет девятнадцати. Он замирает на пороге и опускает глаза в пол. У всех на шеях ошейники с белыми камнями.

Я тут же понимаю, что знаю по имени каждого. А ещё я знаю о каждом что-то, чего знать не должна.

«Брам. Бывший гладиатор. Обошёлся дёшево, ест за троих». «Ноэль. Певчая птичка. Самая дорогая покупка и самая удачная». «Сайлас. Лекарь. Слишком умён для раба». «Тиан. Новенький. Скоро его очередь».

Голос в голове мой, и он чужой. Он растягивает слова с ленивой насмешкой, и у меня стынет спина, хотя вода горячая.

Имя того, кто стоит на коленях, приходит последним. Корвин. Вместе с именем приходит желание поднять плеть с пола. Желание чужое, и от него меня мутит.

— Госпожа! — Ноэль падает на колени прямо в лужу и хватает мою руку. — Что случилось? Кто посмел?

Брам обводит купальню взглядом, ищет, кого зарезать, и находит только Корвина. Нож медленно опускается.

— Вызовите скорую, — говорю я.

Я говорю на этом языке легко, с правильным выговором, и слышу его впервые в жизни. «Скорая» в нём превращается в «быструю повозку». Ноэль хлопает ресницами.

— Повозку? Госпожа желает уехать? Ночью?

— Госпоже привиделся дурной сон, — говорит Корвин, глядя мне в лицо, и поднимается с колен.

— Мне нужно зеркало.

Ноэль помогает мне выбраться из воды, накидывает на плечи шёлковый халат и ведёт к зеркалу под локоть. Я ступаю по мрамору, оставляя за собой мокрые следы и лепестки.

Из бронзовой рамы на меня смотрит женщина лет двадцати пяти. Чёрные волосы падают мокрыми прядями до пояса. Лицо узкое, скулы высокие, брови вразлёт, рот капризный, глаза зелёные. Красота у неё такая, что при виде её хочется проверить, на месте ли кошелёк.

Я трогаю щёку, и она трогает щёку.

Вообще-то у меня веснушки и морщинка между бровей от проверки сочинений. У этой женщины морщинка в уголке рта. Она появилась от привычки улыбаться одной стороной губ, когда кому-то больно. Это знание приходит ко мне из её памяти.

За спиной звякает металл. Сайлас поднял с бортика ванны кубок и держит его у носа. Потом проводит пальцем по дну и растирает между подушечками что-то серое.

— Кто подавал вино?

У двери падает подсвечник. Тиан бросается его поднимать, и я вижу, что руки у него трясутся.

— Вино стояло здесь с вечера, — говорит Корвин. — Госпожа наливала себе сама.

Сайлас подходит ко мне, берёт двумя пальцами за подбородок, без всякого почтения, и поворачивает лицом к свету. Оттягивает веко, прикладывает пальцы к шее под ухом.

— Губы синели? — бросает он через плечо.

— Синели, — отвечает Корвин.