На лице Сайласа впервые появляется что-то живое: удивление пополам с профессиональной обидой.

— В вине яд. Этой дозы хватило бы на Брама. Вам, Госпожа, полагается лежать на дне ванны среди лепестков. Простите мою дерзость, но я впервые вижу, чтобы яд передумал.

Ноэль прижимает ладони ко рту. Тиан у двери белеет и вжимается спиной в косяк.

Пятеро мужчин в ошейниках ждут, что скажет хозяйка купальни, гарема и, судя по всему, чужого тела. Что сказала бы она, мне остаётся только гадать. Зато я прекрасно знаю, что говорит классная руководительница, когда в кабинете разбилось окно и тридцать человек ждут её слова.

— Все свободны, — говорю я пятерым рабам и только потом слышу, что сказала. — Сайлас, кубок оставьте. Брам, положите нож. Ноэль, отпустите мой локоть, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» пугает их сильнее яда.

Брам кладёт нож на скамью и уходит первым, пригнув голову. Сайлас бросает на меня цепкий взгляд и уходит следом. Тиан исчезает раньше, чем я успеваю к нему повернуться. Ноэль пятится до самой двери, и губы у него дрожат.

Корвин закрывает створки за Ноэлем, задвигает засов и остаётся внутри.

Он выше меня на голову и шире в плечах раза в два. На груди, под ключицей, темнеет руна из трёх ломаных линий. Камень в ошейнике теперь горит ярче.

Он наклоняется, достаёт из-под скамьи плеть, сворачивает её в кольцо и кладёт рядом с ножом Брама. Он двигается медленно, и каждое его движение оставляет мне время заговорить.

— Семнадцать шрамов, — говорю я, и голос у меня всё ещё хрипит. — Сколько их должно было быть?

— Тридцать. — Он поводит плечом и морщится. — Вы собирались закончить после вина.

Я нащупываю ногой край скамьи и сажусь.

— Это сделала я?

Корвин смотрит на мою руку, сжимающую ворот халата. На кольца с тёмными камнями.

— Эти руки.

Он подходит так близко, что я чувствую тепло его кожи и запах крови и розовой воды, и мне приходится запрокинуть голову. Из чужой памяти всплывает правило: рабу запрещено подходить к Госпоже без зова. Корвин стоит от меня на расстоянии ладони.

— Иссара умерла этой ночью, — говорит он тихо. — Мой ошейник остыл, а потом согрелся снова. — Серые глаза смотрят на меня в упор. — Кто вы?

Корвин смотрит и ждёт, стану ли я врать.

Врать я не собиралась.

— Ксения, — говорю я. — Меня зовут Ксения Морозова.

Он повторяет имя медленно, и у него получается «Ксенья», с мягким знаком.

— Откуда вы, Ксенья?

— Из другого мира. Там я учительница литературы. Учу детей читать книги и думать о прочитанном.

Камень в его ошейнике вспыхивает и гаснет.

— Здесь за грамоту мужчине отрубают руку, — говорит он. — Ту, которой он держал книгу.

Мне хочется сесть, и это легко, потому что я и так сижу.

— Я умерла, да?

— Вы умерли там. Иссара умерла здесь. — Он кивает на ванну. — В Ниэру приходят только через смерть. Душе нужно тело, и тело должно быть свободным.

— И часто у вас такое случается?

— Теперь редко. Пришлых стали сжигать на площади вместе с телом, которое они заняли. Перенаселение, понимаете ли.

Я плотнее запахиваю халат.

— Тогда почему вы до сих пор молчите?

Корвин отходит к стене, поднимает с пола рубашку и надевает её. Ткань ложится на свежие рубцы, и он на миг закрывает глаза.

— Этой ночью с Иссарой был я, — говорит он. — Один. Она выпила вино и перестала дышать. Если в доме узнают, что Иссара Вейр мертва, начнут искать убийцу. И найдут северянина в ошейнике, который сидел рядом. Меня казнят раньше, чем вас.

— А если узнают, что в её теле теперь я?

— Вас сожгут, а дом останется без хозяйки. — Он затягивает шнурок на вороте. — Обычай говорит: «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом». Порченый дом отбирают в казну, а рабов отправляют на Отбраковку.

— Это что?

— Арена, рудники или плаха. Выбирают за нас.

Час назад у меня был один трудный подросток, и я поручилась за него на педсовете. Теперь у меня пятеро взрослых мужчин, и все трудные.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я.

— Сделку. — Корвин возвращается и встаёт передо мной. — Я молчу о том, кто вы. Вы играете Иссару без единой ошибки.

— Я знаю о ней только то, что вижу в зеркале и слышу в голове.

— Значит, слушайте её внимательнее. И меня. — Он чуть наклоняет голову. — Через тридцать дней Ночь Двух Лун. В эту ночь Смотрительница Обычая проверяет каждый Дом, ваш тоже. К этому дню вы должны стать Иссарой.

— За месяц? Я два года учила детей здороваться при входе в класс.

— Здесь за проваленный урок сжигают.

— Это всё?

— Ещё одно. — Он смотрит мне в глаза. — Захочет Ровена меня купить — откажите. Она давно этого хочет.

— А зачем вы ей?

— Разве не очевидно?

Корвин выпрямляется и задирает подбородок. Ну и самомнение! Похоже мужчины везде одинаковы.

— Хорошо, — говорю я. — Договорились.

Я протягиваю ему руку. Корвин смотрит на неё, потом берёт и поворачивает ладонью вверх. Пальцы у него шершавые. Он наклоняется и касается губами моего запястья, там, где бьётся пульс.

Пульс под его губами сбивается. Тело у меня может и чужое, но я чувствую каждый удар.

— Рабу Госпожа подаёт руку для поцелуя, — говорит он, выпрямляясь. — Для пожатия она подаёт её равным. Равной Иссара считала только сестру, и ту ненавидела.

Он отпускает мою руку.

— И ещё, Ксенья. Пульс у вас скачет. У Иссары он всегда был ровным.

До спальни он ведёт меня сам: два коридора, лестница, галерея с окнами в сад. Я запоминаю дорогу по картинам. На всех картинах женщины, а мужчины стоят перед ними на коленях.

Поперёк порога моей спальни лежит Брам.

Нож для мяса, к счастью, остался на скамье в купальне. Глаза у Брама открыты.

— Брам, — говорю я. — Идите спать.

— Я сплю, Госпожа.

И остаётся лежать. Я смотрю на Корвина. Корвин смотрит в потолок.

— Брам спит у вашего порога третий год, — говорит он. — Иссаре нравилось через него перешагивать.

На запястье у Брама белеют полосы от кандалов. «Рудники, — лениво подсказывает голос в голове. — Наши, фамильные. Ровена продала его оттуда на арену за гроши, а я перекупила. Ест за троих, зато через него удобно перешагивать».

Мне становится дурно второй раз за ночь.

Я перешагиваю через Брама, придерживая подол халата. Потом стягиваю с кровати Иссары покрывало, возвращаюсь и укрываю Брама до подбородка.

Брам смотрит на покрывало. Потом на меня.

— Спокойной ночи, Брам.

Корвин стоит в конце галереи и качает головой. Я закрываю дверь.

***

Утро начинается с песни.

Я открываю глаза и вижу сначала зелёный балдахин, потом солнце в высоком окне, потом Ноэля. Он сидит у меня в ногах с лютней на коленях и поёт. За такой голос в нашей учительской передрались бы перед каждым школьным концертом.

— Доброе утро, Госпожа, — говорит он, взяв последний аккорд. — Ноэль сварил вам кашу.

На подносе у кровати стоит миска, от неё пахнет корицей и мёдом. Рядом лежит роза.

— Вы сами сварили?

— Её сварил Брам, — шёпотом признаётся Ноэль. — Брам считает, что воину стыдно уметь варить кашу. Поэтому каша от Ноэля. А роза правда от меня.

Он откладывает лютню и пересаживается ближе.

— Сайлас говорит, вчерашний яд путает Госпоже мысли. Вы сказали «пожалуйста». Потом укрыли Брама. Сайлас говорит, это пройдёт. Я пришёл помочь Госпоже вспомнить себя.

Рубашка соскальзывает у него с плеча, и я смотрю, как она соскальзывает дальше. Кожа у Ноэля золотистая, и он прекрасно знает, как на неё падает свет. Он наклоняется и касается губами моего колена через одеяло.

Я натягиваю одеяло до подбородка.

— Ноэль, пересядьте в кресло.

Он замирает. Потом встаёт, переходит к креслу у окна и садится на самый край.

— Застегнитесь, пожалуйста.