— Корвин, встаньте, пожалуйста, на...

— Ещё раз.

— Встаньте на колени.

— Вы просите. Иссара приказывала одним словом и один раз. Повтор значит, что Госпожа сомневается, а сомнение мужчина слышит раньше самого приказа.

— Что ещё он слышит?

— Всё. — Корвин опускает взгляд на мою шею, туда, где под кожей частит пульс. — Например, что Госпоже сейчас трудно дышать.

Я набираю воздуха. Голос у Иссары низкий, и я опускаю его ещё ниже.

— На колени.

Корвин опускается на колени одним движением, и камень в его ошейнике остаётся белым. Он смотрит на меня снизу вверх. Он так близко, что сквозь ткань платья я чувствую его дыхание на животе. Руки он по-прежнему держит за спиной. Я думаю о том, что будет, если он их оттуда уберёт, и думаю об этом слишком много.

У меня горят щёки, и радоваться этому мне стыдно.

Я касаюсь его волос. У висков они влажные. Корвин закрывает глаза, и я отдёргиваю пальцы.

— Получилось, — говорит он и откашливается.

— Встаньте. Пожалуйста.

— Вот это слово вам даётся легко.

Он поднимается медленно. Пока он выпрямляется, его лицо оказывается у моей груди, потом у губ, потом выше. Между нами остаётся расстояние в ладонь. Корвин ждёт, кто из нас отступит первым. Отступаю я.

— Третье Слово, — говорит Корвин. Он снова спокоен.

Голос Иссары в голове молчит уже несколько дней, и Корвин это видит.

— Вы слышали его от меня в первую ночь, в купальне. «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом».

Купальню я помню. Пар, вода по грудь, Корвин на коленях у бортика с полотенцем в руках. Он говорил, глядя мне в лицо, а я смотрела на капли воды у него на плечах.

Память Иссары это Слово потеряла. А я его помнила и забыла, что помню. Девятый «Б» назвал бы это уважительной причиной.

Брам учит меня гасить плетью свечи.

Он ставит пять свечей на бортик фонтана во дворе и отходит в сторону. На третий день я гашу три из пяти. На пятый гашу все пять, а заодно сбиваю с бортика кувшин и чепец с головы Агны, которая в эту минуту несёт через двор бельё.

— Госпожа в прекрасной форме, — говорит Агна и подбирает чепец.

— Кисть, — говорит Брам. На языке Брама это значит «молодец».

За неделю он произносит при мне слов двадцать, и половина из них «кисть». В последний день все пять свечей гаснут разом, а кувшин остаётся стоять на бортике. Брам долго смотрит на дымящиеся фитили и произносит самую длинную фразу, какую я от него слышала:

— Госпожа бьёт хорошо. Пусть Госпожа бьёт свечи.

Я обещаю.

Искусству любви Ноэль учит меня в музыкальной гостиной, с закрытыми глазами. А я почему-то всё время думаю только о Корвине и злюсь на себя за это.

Читать Ноэлю запрещено, и сорок ступеней наслаждения из школьного трактата он знает наизусть. Он перечисляет их нараспев, голосом отличника у доски. Я записываю.

— Пятая ступень, «Запястье». Мужчина берёт руку Госпожи и целует её с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Потом ведёт губами выше, к сгибу локтя, и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Я пишу «запястье».

Корвин у меня в голове убирает руки из-за спины, берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Губы у него горячие.

На пятой ступени у меня начинают гореть уши.

Шестая ступень про шею, седьмая про ключицы, восьмая про плечи. Корвин проходит их все по порядку, и за каждую я ставлю ему пятёрку. Жаль, что только у меня в голове.

— Девятая ступень, «Шнуровка». Мужчина встаёт у Госпожи за спиной и распускает на ней платье, по одной петле. После каждой петли он целует открывшуюся кожу и спускается ниже, вдоль спины. — Ноэль поднимается с кресла. — Госпожа позволит показать? Трактат говорит, руками запоминается лучше.

Я киваю. «Руками запоминается лучше» я сама повторяю на каждом уроке.

Ноэль обходит моё кресло с закрытыми глазами и встаёт у меня за спиной. Его пальцы находят верхнюю петлю шнуровки и тянут за кончик шнура. Петля ослабевает.

— Одна, — считает Ноэль вслух.

Я закрываю глаза. Пальцы воображаемого Корвина ложатся мне на затылок, туда, где он уже трогал меня. Петля. Поцелуй. Ещё петля. Его губы идут вниз между лопаток, и я забываю дышать.

Открываю глаза оттого, что чувствую чей-то взгляд. За колонной у двери стоит настоящий Корвин. Руки заложены за спину, камень в ошейнике белый, и смотрит он прямо на меня. На мои красные щёки, на руки Ноэля у меня на спине. Взгляд у него горит, и горит недобро.

От этого взгляда мне становится ещё жарче.

— Пять, — говорит Ноэль.

Я моргаю. За колонной пусто.

На девятой я прошу открыть окно. Ноэль отпускает шнур и идёт к окну с закрытыми глазами, задвижку он находит на ощупь. Потом затягивает шнуровку.

С улицы тянет холодом. Помогает это ненадолго.

— Одиннадцатая ступень, «Колени». Мужчина опускается перед Госпожой на колени и поднимает край её платья. Целует одно колено, потом другое. Потом выше, с внутренней стороны, и с каждым поцелуем всё медленнее.

Корвин уже стоял передо мной на коленях. Я помню его дыхание у себя на животе сквозь ткань.

— Госпожа сидит красная, — говорит Ноэль.

— Здесь жарко.

— Двенадцатая ступень так и называется. «Жар». — Ноэль сияет. — Госпожа всё схватывает с первого раза!

Я смотрю в свои записи. На полях у меня три восклицательных знака, одно сердечко и буква «К». Сердечко я зачёркиваю. Букву «К» — дважды.

— Ноэль, а какая ступень нравится вам?

Он моргает.

— Мне, Госпожа?

— Вам.

Ноэль открывает рот и закрывает его. Пальцы у него находят на подлокотнике бахрому и начинают заплетать её в косичку.

— Ступени придуманы для Госпожи, — говорит он наконец. — Тринадцатая называется «Ожидание». Рассказать?

Он рассказывает про ожидание и всё это время смотрит в окно. Я слушаю вполуха и смотрю на колонну у двери.

***

Хорошие манеры я преподаю в библиотеке, при закрытых ставнях.

Букварь я склеила сама из бумаги для писем. На каждой странице буква, а рядом рисунок: луна, дом, хлеб, рыба. Рыбу Тиан сначала принимает за башмак.

Пальцы у Тиана в чернилах. Днём он пробовал повторить букву на клочке бумаги, а клочок потом сжёг в кухонной печи.

— Здесь за грамоту рубят руку, — шепчет он. — Ту, которой...

— Я знаю.

— Тогда зачем, Госпожа?

Я пододвигаю к нему страницу с хлебом.

— Затем, что я за вас поручилась. Если кто-то узнает, отвечать буду я.

Тиан ведёт пальцем под буквами, и губы у него шевелятся.

— Х... хл... хлеб.

Он поднимает глаза, впервые за вечер, и в них изумление, которого он сам пугается.

— Здесь написано «хлеб», — говорит он.

— Здесь написано «хлеб».

За дверью тихо звякает струна. Я выглядываю в коридор. Ноэль сидит на полу у стены, с лютней на коленях, и подкручивает колок. Губы у него шевелятся.

— Ноэль?

— Колок разболтался, Госпожа. — Он крутит колок с удвоенным усердием.

Я возвращаюсь к Тиану и оставляю дверь приоткрытой.

В середине недели я раздаю всем пятерым по листу бумаги.

— Домашнее задание. Напишите, чего хотите вы.

— Писать в этом доме умеет только Госпожа, — говорит Корвин.

И опять этот пристальный взгляд.

— Тогда нарисуйте. Или спойте Ноэлю. Сдать через три дня.

Сайлас складывает свой лист вчетверо и убирает в сумку, к склянкам.

Урок ядов Сайлас ведёт у себя, в лазарете под лестницей. Под потолком сохнут пучки трав, на полках стоят банки, и между ними лежит кошачий череп. Сайлас ставит передо мной три флакона и открывает первый.

— Помните, как матушка учила вас различать яды? — спрашивает он. — Три капли на кружевной платок, в оранжерее под южной стеной.

Я наклоняюсь к флакону. Пахнет миндалём.

— Помню, — говорю я.

Сайлас закупоривает флакон.

— Оранжерея у леди Вейр-старшей была одна, и росли в ней лимоны. Яды леди считала делом лекарей. Ядам вас учил я, пять лет назад. На втором уроке вы швырнули в меня банкой с беленой, потому что я поправил вас при гостье.