Корн заорал что-то нечленораздельное и сел там, где стоял. Сайрус развернулся к нам с глефой раньше, чем крошка долетела до земли.

А я сидел у мешка, с нулевой Ци и нулевой маной, и первое, что подумал, было не «мамочки», а «так вот оно как выглядит».

Потому что про эту молнию я знал. Не раз даже брал её в разные билды. Хоть в исполнении босса и видел впервые, в игре он её никогда не применял. И это выглядело сейчас невероятно мощно. Хех, кажется в кузне я даже об этом подумал, а вдруг после починки он начнёт молнией пользоваться?

Тики-тик издал звук. Тихий и довольно длинный, словно оправдывался.

Старик поднялся, отряхнулся.

— Он был слишком полный, — сказал он наконец. — Здесь очень высокий фон из-за порталов. Да и Ци он сколько впитал…

Да уж, если посчитать, то за одиннадцать часов примерно два резерва, да и до этого еще под пару тысяч из куч металла.

— Спасибо, — сказал я. Вышло почти чисто.

— Тик.

Я даже задумался о том, чтобы специально заряжать Тики-тика. Такая молния очень здорово может поджарить огромное количество разных тварей, кроме разве что иммунных к стихийному урону. Только вот он ни разу никого не атаковал. Получится ли его уговорить?..

Но провести разведку я на эту тему не успел, потому что Корн уже достал чернила, перо и бумагу. И начал допрос.

— С самого начала и подробно, — сказал он, придавливая угол камушком. — Мне не результат нужен.

Сайрус сел чуть в стороне. Неужели послушать интересно? Обычно он находил себе дела, а тут даже свой любимый точильный камень доставать не стал. Но на меня не смотрел.

Я начал с того, что не получилось.

Первые часа полтора я честно делал так, как планировал. Настраивался на сердце, ловил унисон, вёл первую точку — и точка не вставала. Мана уходила из-под пальцев, форма плыла, я ставил заново и снова плыл. Два раза снимал сделанное и начинал с нуля. Вот эти полтора часа были самые мерзкие в моей жизни, потому что старый контур я уже разрушил и чувствовал подкатывающее отчаяние.

— А эликсир? — спросил Корн.

— Эликсир работал. В том и дело. Мана была мягкая, я её мял, как тесто. Только всё равно внимания не хватало удерживать старую точку, пока делал новую.

— Ну да, — сказал старик. — А как иначе. Я тебе говорил, это не просто.

А потом, я повинуясь наитию, потянул ману из сердца разлома. И из-за того, что моей маны в тот момент не существовало вообще, только облако вокруг, она ощущалась настолько послушной и податливой, настолько стабильной, что я не удержался и начал вить круг из неё. Чем дальше я рассказывал, тем более острым становился взгляд Корна.

— Оно ко мне тянулось ещё в разломе, — начал оправдываться я. — Я думал, резонанс, и всё. А там взял и потянул в ответ.

— И пустил в контур, — сказал Корн ровным голосом. — Чужую ману. В свой контур. Во время перехода.

— Пустил.

Он молчал долго. Я успел посмотреть на трещины, на Сайруса, на собственные руки, которые лежали на коленях и не собирались ничего делать.

— Дальше, — сказал Корн.

— Дальше стало хорошо. Слишком хорошо.

Тут было тяжело со словами, потому что я сам понял только сейчас, вслух.

— Она встала и осталась стоять. Понимаете? Я её поставил, отвлёкся, вернулся — а она стоит. Я её стиснул, она держит. Она сама себе каркас.

— Понимаю, — сказал Корн. Как-то нехорошо сказал.

А вот дальше было самое сложное. И сложно было именно из-за легкости.

Материала стало заметно больше, чем в расчётах. И я, сидя внутри собственного перехода, с отсутствующим старым контуром, на полном серьёзе начал прикидывать, не растянуть ли верхнее кольцо. Тысяча четыреста — это же смешно. Я ведь могу поставить и третий круг на две тысячи сто. Или увеличить каждый круг вдвое. Маны из сердца я забирал совсем немного, по желанию смешивал её со своей, и вспомнил, что Эльма достроила на этом шестой круг, пять внутренних и еще оставалось столько, что ей становилось плохо. Это ведь в районе десяти тысяч маны, мне хватит с огромным запасом.

Я себя даже не одёрнул. Взял и на ходу начал считать шаг витка под новый диаметр.

И остановился на третьем числе, потому что считал я в уме, ночью, в поле, без листов, опираясь только на собственное чувство эйфории. И ведь если ошибусь даже на полшага, то только всё себе испорчу. Самым сложным было задавить всю эту жадность и идти по нормальному плану.

— Я оставил как было, — сказал я. — Семьсот и тысяча четыреста. Как на бумаге. Жадничать не стал.

Корн опрокинул чернила, пока макал перо, и ругаясь, поднял обратно.

— Ну хоть что-то. — сказал он, когда снова перевел на меня взгляд.

И всё. Я честно рассчитывал, что хотя бы похвалит. Зато Сайрус хмыкнул.

— А одиннадцать часов откуда? — спросил Корн.

— Видимо, оттуда же. Я перестал ману держать и просто шёл вдоль. Она сама держала форму, мне оставалось только выстраивать контур, ни на что не отвлекаясь. Восемь узлов, связка, четыре. Но я думал, что прошло гораздо больше времени.

Корн что-то записал и ничего не сказал. Вот это было обиднее всего, честно говоря.

— Вы сказали, что сердце потускнело? — спросил я.

— Да. — Корн полез в один из мешков и достал оттуда сердце разлома. В кольцо его убирать тоже почему-то было нельзя. — Сам посмотри.

Я покрутил его в руках, чувствуя, что резонанс стал гораздо глубже. Моя мана, которая немного подкопилась за эти пару часов, билась очень ровно, и чувствовать этот резонанс было безумно приятно.

— Неудобно вышло. Взял сверяться, и в итоге использовал. — Я повернул голову к Сайрусу. — Из своей доли посчитаюсь.

Сайрус не ответил. Он смотрел на камень у меня в руках, и по лицу его нельзя было прочитать вообще ничего, не смотря на все мои продвинутые навыки в этом деле.

— А сколько ты из него вынул? — спросил Корн.

Я открыл рот, чтобы сказать «треть», и закрыл. Может ведь и половину. Я ведь столько её просто выбросил по пути, полностью заменив и перестав смешивать со своей.

— Не знаю, — сказал я честно. — Весь контур я сделал из неё, и свою ману не использовал вообще.

Старик посмотрел на сердце, потом на меня, потом снова на сердце. Да почему он так молчит⁈

Ведь ничего такого. Я как сейчас помню, как Тагрис капал мой эликсир в чашу и орал, что оно идёт в шестой круг. Сайрус вылил остаток целиком. А потом контур замкнуло, ману стало некуда девать, и я вдавил тыльную сторону ладони во внешнюю линию печати, и татуировка начала пить.

Я тогда гнал встречную Ци, пока меня не оторвали. Мана ушла в татуировку, а остатки выплеснулись и разнесли комод.

И через минуту Тагрис сказал, что круг замкнулся. Шестой. Она его достроила.

Из маны Сердца разлома.

— Мастер Корн, — сказал я. — Я это уже один раз видел, как делается. Поэтому знал, что всё будет нормально.

И рассказал всё еще раз. Сайрус вроде не возражал, а Корн слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более неподвижным.

— И как она потом? — спросил Корн у Сайруса. — Она говорила что-то про ману?

Он довольно долго вёл камнем по кромке, туда и обратно.

— Плотность высокая, — сказал он наконец. — Отклик слишком быстрый. Тагрис, говорит, очень удивлен был. Запретил магией пользоваться, да и утверждал, что в ближайшие недели после прорыва она просто не сможет этого делать.

— Она потом Царя молнией положила, — сказал я вслух. — Одним ударом.

Сайрус не ответил и на это.

Значит, картинка такая. Единственный человек в мире, у кого в контуре стоит мана из Сердца разлома, живёт в доме у Корна, по оценкам врача колдовать не должна, а на практике убивает B-ранга с одного заряда. А теперь нас таких двое. Хотя, может я заблуждаюсь. Я же не знаю, как свои круги строил тот же Орион.

Я вот пока рассказывал это всё, чувствовал, как понемногу прихожу в себя, как руки-ноги начинают шевелиться всё увереннее, и было ощущение странной настороженности. Я не сразу понял, в чем дело, а потом обратился внутрь себя