При этом Конфуций соглашался с правилом «ока за око»: убьет кто-нибудь чужого отца, тот тоже убьет и его отца; убьет чужого брата, тот тоже убьет и его брата[106].

В древней Японии о преступности говорилось в исторических хрониках «Кодзики» (712 г.) и «Нихон Сёки» (720 г.). Из текста можно сделать вывод, что преступными объявлялись посягательства на сельское хозяйство, некоторые виды инцеста (от лат. incestus – «смешение», «грязь»), а также деяния, связанные с колдовством и черной магией. В Конституции Сётоку 604 г. было записано предписание о наказании зла и поощрении добра. На правовые воззрения японцев большое влияние оказали взгляды Конфуция и других китайских мыслителей.

В своде уголовных законов «Тайхо Рицу» (701 г.) к тяжким преступлениям были отнесены: мятеж; разрушение государевых жилищ; государственная измена; убийство близких родственников; аморальные проступки; разрушение храмов; непочтительное отношение к родителям; нарушение долга[107].

V. Генезис криминологических знаний в теологических подходах.

Логичным завершением формализации преступных деяний и их негативной оценки стали известные заповеди Моисея во Второй книге Моисея «Ветхого завета». В определенной степени можно сказать, что была предложена первая структура преступности, которая вытекает из известных заповедей.

1. «Не убивай» (соответственно, это означает, что совершались убийства).

2. «Не прелюбодействуй» (половые преступления).

3. «Не кради» (кражи).

4. «Не произноси ложного свидетельства на ближнего» (клевета и доносы).

5. «Не желай ничего у ближнего» (другие корыстные преступления).

Любопытно, но по структуре преступности от самых тяжких до преступлений с более низкой общественной опасностью до настоящего времени ничего не изменилось.

В «Библии» раскрыто учение о свободе воли человека, которое является краеугольным камнем классической школы уголовного права и криминологии[108]. В отличие от других живых существ, человек способен делать нравственный выбор между такими категориями, как добро и зло. Такой выбор для человека, с точки зрения криминологии, является принципиальным: он отделяет человека не преступника от преступника. Выбирая добро (выбор есть всегда, если отсутствует альтернатива, то не может быть ответственности), человек выбирает нравственный путь, отвергает противоправную деятельность или стремление к ней. Выбор этот принципиален в широком социальном контексте и в индивидуальном плане, поскольку он означает выбор стратегии созидания, а не разрушения своей личности, собственной судьбы, судьбы других людей и окружающего его пространства.

Библия является историческим памятником ограниченности древней практики борьбы с преступностью, основанной на возмездии: «Душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу»[109].

В священной для мусульман книге «Коран» вместе с положениями сунны содержатся положения шариата, что составляет главное содержание мусульманского права. Предписания шариата разнообразны, имеют множество толкований, одними из наиболее известных являются «Достоверный сборник» Ибрахима Ал-Бухари (810–870) и «Книга о харадже» Абу Йусуф Йакуб. В этих источниках говорится об умышленном и неосторожном убийствах, о воровстве и казнокрадстве.

В последнем источнике много внимания уделено наказаниям. В частности, упоминается:

а) о презумпции невиновности (лучше отменять халд в сомнительных случаях, чем налагать его в сомнительных случаях);

б) о соразмерности наказания совершенному преступлению (чтобы не были неумеренны в телесных наказаниях и не выходили за пределы того, что законно и допустимо);

в) о допустимости отрубания руки вору и человеку, раскапывающему могилы;

г) о побивании камнями в случаях прелюбодеяния, факт которого должен был быть доказан и несколько раз перепроверен.

Кроме того, достаточно точно разграничиваются понятия умышленного убийства и убийства, совершенного по неосторожности (неумышленное убийство).

В Коране, как и в других правовых источниках, присутствует принцип талиона (от лат. Talis – «такой же»), который существенным образом корректируется: душа – за душу, и око – за око, и нос – за нос, и ухо – за ухо, и зуб – за зуб и раны – отмщение, а кто пожертвует этой милостыней, то это – искупление за него. Следовательно, возмездие уже не является необратимым, его можно избежать, если должным образом искупить содеянное.

С.М. Иншаков по этому поводу говорит, что по мере развития цивилизации, люди осознавали, что кара не всесильна[110].

VI. Генезис криминологических знаний в Средние века.

В период раннего Средневековья в Европе господствовали теологическая модель объяснения причин преступности посредством определения греховности поведения человека, поскольку личность преступника отождествлялась со злой волей посредством завладения душой человека дьяволом. Наиболее рельефно это выражено в известном трактате «Молот ведьм» (1487 г.), авторами которого считаются Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, но который основывается на произведениях Николаса Эймерика («Диалог о ведьмах», около 1376 г.) и Иогана Нидера («Формуляр инквизиции», около 1350 г.). Для понимания преступности «Молот ведьм» ничего не привнес, кроме массового применения пыток и признания вины подсудимым как бесспорного доказательства. Сомнительным достижением «Молота ведьм» стало внесение в нормативные документы пыток, как законного средства производства по делу, что, впрочем, было и ранее.

В то же время было бы упрощением говорить, что в это время не было иных точек зрения на преступность и преступника.

Например, Фалассий Ливийский (600–660), говорил, что добродетельные люди в состоянии регулировать свое поведение без угроз со стороны человеческого закона, ориентируясь на закон естественный. Угроза же и реализация наказания необходимы для людей порочных и не поддающихся убеждению. Свобода духовная есть освобождение от страстей, установившееся зло требует продолжительного подвига, ибо укоренившаяся привычка скоро не сдвигается с места, причиною непотребных помыслов бывает худой нрав, поддерживаемый тщеславием, гордостию и надмением[111].

Попытка согласования права и библейской нравственности была предпринята в учении Томаса Аквината (Фомы Аквинского, 1225–1274) об иерархии законов. Его трактаты, в том числе «Сумма теологий» посвящены классификации законов, которая сводится к вечному Божественному закону, управляющему Вселенной, и естественному закону, как отражению вечного закона в человеческом разуме, в виде установленных людьми постулатов, вытекающих из вечного закона, в том числе, понятий добра и зла, должного и запрещенного. Свои выводы Ф. Аквинский делал во многом, основываясь на идеях Аристотеля, и признавал, что: необходимо силой и страхом удерживать отдельных людей от зла; принуждение и насилие противоположны воле, но поскольку добрые люди пребывают в гармонии с законом, принуждение направлено против дурных людей, которые нарушают закон[112].

Марсилий Падуанский (1280–1343) в трактате «Защитник мира» говорил, что только в законе определяется, что справедливо, а что не справедливо, что полезно, а что вредно. И только в законе издается предписание, имеющее принудительную силу благодаря наказанию или поощрению[113].

Никола Макиавелли (1469–1527) в своей наиболее известной работе «Государь» говорил, что человек в силу своей природы не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать. Поэтому о действиях государей судят по результату сохранения ими власти, какие бы средства для этого ни употребить, их всегда сочтут достойными и ободрят. Позднее этот тезис перефразировали в известный тезис: цель оправдывает средства. В относительно менее известном трактате «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» Н. Макиавелли говорит о трех формах правления: Самодержавие, Аристократия и Народное правление. В каждой из этих форм он находит существенные недостатки, рано или поздно приводящие к «развращению», сопровождающемуся бесчинством и ростом преступности. Поэтому мудрые законодатели должны избрать такую форму правления, в которой все формы правления оказывались бы перемешанными, ибо, сосуществуя одновременно, каждое правление будет вынуждено оглядываться друг на друга[114].