— Мало.

— Мало, — согласился Архип. — Больше не бывает.

— И вот ещё что, — сказал я. — Ты вернёшься с тем, что увидел. Не с тем, что я хочу услышать.

— А иначе не бывает тоже, — сказал Архип.

Собирался он недолго. Взял хлеб, соль в тряпице, роговую табакерку и нож. Одностволку оставил у кошары.

— А ружьё? — спросил Гаврила.

— Ружьё мешает, — сказал Архип. — С ружьём ты человек с ружьём. А без него — дед идёт.

Он ушёл на другой день, второго июня, до света, и ушёл он пеший, потому что верхом, сказал он, видно голову над бурьяном.

Берданку Лукьяна я в тот день отдал Мишке — не для стрельбы, а держать.

— Патроны я вынул, — сказал я. — Все девять. Они у Тимофея.

— Дядя Степан…

— Держать, — сказал я. — И чистить. Через месяц спрошу.

— А чего через месяц? — спросил Мишка.

— Через месяц отдам патроны.

Он взял её обеими руками и понёс к лошадям, и нёс он её стволом вниз, как носил Лукьян.

Третьего июня мы в первый раз приняли пыль за помощь.

Пыль встала на юго-востоке, за дальними буграми, около полудня. Она стояла долго — часа полтора — и была широкая, и шла она в нашу сторону.

Первым её увидел наблюдатель с бугра и прислал мальчишку.

К полудню на высоком берегу собралось человек двадцать, и все двадцать смотрели на юго-восток и все двадцать друг другу мешали.

— Идут, — сказал кто-то сзади.

— Кто идёт?

— Ну кто-то ж идёт.

— Разойдись, — сказал Тимофей. — По местам. Кто хочет смотреть — смотри со своего места.

Разошлись не сразу.

Я смотрел час.

Пыль перестала подниматься к третьему часу и осела, и до вечера ничего не было. К вечеру пришло объяснение, и объяснение пришло с той стороны, откуда мы его не ждали: с нового наблюдательного поста на высоком берегу передали, что на юго-востоке гоняли скот, и скота было голов триста, и гнали его от Казанской на восток, чтобы не досталось.

Свой скот. Свои люди. Свои гнали от своих же.

— Триста голов, — сказал Гаврила. — А пылят как дивизия.

— Дивизия пылит хуже, — сказал Тимофей.

— Ты видал?

— Видал. В шестнадцатом.

Четвёртого не было ничего, и это оказалось хуже всего.

Люди на постах в такой день делаются странными. Один целый день чинил уздечку, которую починил ещё утром. Двое поссорились из-за котелка так, что их разводили. Гаврила разобрал и собрал Льюис трижды, и на третий раз я подошёл и сказал, чтоб он перестал.

— Он же чистый.

— Он чистый.

— Так я и говорю: чистый.

— Гаврила. Ты его разбираешь не оттого, что он грязный.

Он посидел, подумал и убрал ветошь.

Второй раз было пятого. На этот раз стреляли.

Она началась на рассвете, далеко на юге, и шла с перерывами часа четыре, и слышно её было плохо: то громче, то совсем никак. Пушки — два или три раза, а остальное винтовочное, и всё это на пределе слышимости.

Люди на постах не спали с четырёх утра.

К девяти всё стихло.

К полудню я послал двоих узнать, и они вернулись к ночи, и то, что они привезли, было опять никуда не годно: стреляли за Доном, у чужой станицы, и что там было — не знает никто, и знает только то, что после полудня оттуда шли подводы с ранеными. Шли они на север. К югу не шли.

— Значит, наши, — сказал Гаврила.

— Значит, наши, — сказал я. — И значит, наших там побили, а не они кого-то.

Тимофей записал в тетрадку три строки и подчеркнул последнюю.

— Ты чего подчеркнул?

— То, что подводы шли на север, — сказал он. — Это единственное, что мы знаем наверное. Остальное — пересказ.

— И что это значит?

— Что там кому-то было плохо, — сказал Тимофей. — А кому — не сказано.

Шестого не было ничего.

Совсем ничего: ни пыли, ни стрельбы, ни вестей. Тихий летний день, жара с полудня, и над дорогой за балкой стояло марево, и в этом мареве ходили чужие подводы, и ходили они спокойно, потому что дорога была их.

Вечером шестого я сидел у кошары и считал дни.

Архип ушёл второго. Он говорил: шесть дней, если повезёт, восемь — если нет. Если считать день выхода, шестой выпадал на седьмое; если не считать, на восьмое.

А начало июня было уже.

Я сидел и в первый раз за весь месяц позволил себе подумать честно: а вдруг я всё перепутал.

Не месяц. Не число. Вообще всё.

Может быть, я читал про другое восстание. Может быть, помощь пришла в другой год. Может быть, помощи не было вовсе, и то, что я помню, — это то, чем кончилась какая-то другая книга.

Я просидел с этой мыслью до темноты и никому её не сказал.

Ко мне подсел Тимофей и просидел рядом полчаса, и ни он, ни я не сказали ни слова.

Потом он встал.

— Завтра седьмое, — сказал он.

— А восьмое — послезавтра.

— Если по числам, — сказал Тимофей. — А по дням пути завтра шестой, ежели считать тот, когда он вышел.

— Он сказал: шесть, а если не повезёт — восемь.

— Вот и я про то, — сказал Тимофей. — Завтра уже можно ждать. И послезавтра ещё не поздно.

Он ушёл, и я потом полночи думал: приходил он ради этих четырёх слов и долго их выбирал.

Мишка прибежал на рассвете седьмого.

Мы ждали его со стороны кладок, а он прибежал с востока, от тылового поста. Последнюю версту он бежал и потому первые полминуты не мог говорить.

— Дыши, — сказал Тимофей.

— Я…

— Дыши.

Он подышал.

— Дядя Архип, — сказал он. — Живой. На тыловом посту.

Я встал.

— Ранен?

— Не он. Он привёл. Он привёл человека, и человек раненый, и его на посту оставили, и туда фельдшера послали.

— Кто человек?

— Не наш, — сказал Мишка.

— Как — не наш?

— Совсем не наш. Я такой одёжки не видал.

Гаврила поднялся с земли.

— Погоди, — сказал он. — Погоди-ка.

— Дядя Гаврила, вы не сбивайте, — сказал Мишка сердито. — Мне велено три вещи передать, а вы меня собьёте, и я всё перепутаю.

Гаврила сел обратно.

Мишка полез в сумку.

— Дядя Архип велел передать три вещи, — сказал он. — И велел передать точно, а если чего забуду — назад бежать и не выдумывать.

— Говори.

Мишка выпрямился и стал говорить так, как его учили: ровно, ни слова назад, ни слова вперёд.

— Первое. Слово: «Телушка сошла со двора».

Гаврила рядом со мной хмыкнул.

— Второе. Идти от Кривого брода на юг, левым берегом, до трёх верб, и от верб не по дороге, а балкой, которая с виду глухая. Она не глухая, она сквозная, и выходит она к дальнему выгону за Казанской.

— Третье?

— Третье. — Мишка полез за пазуху и достал сложенную вчетверо бересту. — Он это сам резал. Велел показать вам и дяде Тимофею, а больше никому.

Береста была свежая; на ней ножом были вырезаны две черты и между ними крест, а сбоку — три точки.

Тимофей взял её первым.

— Две черты — балка, — сказал он. — Крест — где перейти. А точки?

— Точки — посты, — сказал Мишка. — Он сказал: два поста ихних, а третья точка — где он сам лежал и откуда их видно оба.

Тимофей поднёс бересту к свету.

— Стой, — сказал он. — Мишка. Он тебе говорил, сколько до балки от верб?

— Не говорил.

— А ты не спросил?

— Я спросил, — сказал Мишка. — Он сказал: «Не выдумывай. Скажешь, что не знаешь».

Тимофей опустил бересту.

— Это Архип, — сказал он. — Никто другой так не выучит.

Тимофей ещё четверть часа проверял всю весть.

— Слово он тебе сказал какое?

— «Телушка сошла со двора».

— А не «телушка ушла»?

— «Сошла».

— Хорошо. Кривой брод — это который?

— Тот, что ниже мельницы. Не тот, что у кладок.

— Он так сказал?

— Он сказал: «нижний, где два камня».

— Есть там два камня, — сказал Тимофей мне. — Я их видел в апреле.

Ещё три вопроса касались того, чего в вести не было.

— Он тебе сказал, сколько их на постах?