— Ну вот, — сказал Гаврила. — А телушка, стало быть, всё-таки сошла со двора.

Никто не засмеялся.

— Сколько их и куда идут? — спросил Тимофей у Мишки.

— К броду. Больше ничего не сказано.

— Вот и вся весть, — сказал Тимофей. — Ни числа, ни часа, ни зачем.

— И времени нет, — сказал Архип. — Времени никогда не дают.

— Мишка, Семёну: «Сбор у кошары. Не опоздать». Повтори.

— Сбор у кошары. Не опоздать.

— Архип, — сказал я. — Пойдём поглядим на брод. Вдвоём и с двух сторон.

К броду мы вышли за четыре часа до темноты, только вот делать что-то мы начали только через полтора часа.

Всё это время мы лежали и смотрели.

Место было такое. Со стороны хутора берег шёл высокий, обрывистый, весь в кустарнике — терновник, шиповник, старая ветла на самом краю. Под обрывом начиналась низкая пойма, мокрая, кочковатая, и через эту пойму на полсотни сажен была положена гать: хворост, поверх него жерди, поверх жердей набитая за десятилетия земля. Гать выводила прямо к воде. Брод был неширокий, по колено коню, с песчаным дном и с двумя корягами по левую руку.

За водой берег был низкий и голый, и оттуда начиналась дорога.

Архип обошёл всё дважды, а потом лёг рядом со мной и долго молчал.

— Ходят, — сказал он наконец.

— Часто?

— Кажный день. Двое-трое, туда и назад. — Он показал подбородком. — А позавчера прошли гуртом. Гать примята посерёдке, а по краям — нет. Кони шли в затылок, потому что вдвоём тут не пройдёшь.

— Сколько было?

— Пять или шесть. Больше не скажу, врать не стану.

Я подтянулся выше и посмотрел на гать ещё раз.

Она была узкая. Она была узкая настолько, что человек на коне, попавший на неё, дальше выбирает только между «вперёд» и «назад», а вбок у него выбора нет. Слева от гати — трясина, справа — та же трясина.

— Архип. А если конь с гати сойдёт?

— Сядет. По брюхо сядет, а то и глубже.

— И вылезет?

— Один — нет.

— А человек?

— Человек вылезет, ежели ему помогут. Один тоже не вылезет.

Сказал он это без всякого интереса и вернулся к своему табаку.

Место было хорошее. Это в нём и было самое скверное: хорошее место всегда подстёгивает, сделать больше, чем ты собирался.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю, как положить их на гати всех, от первого до последнего, — и остановился.

Нас пятеро. Всё, что мы можем, — ударить в узком месте и уйти. Не разбить, не выбить, не кончить. Ударить и уйти.

Расставил я так.

Мы с Архипом легли на обрыве у ветлы, откуда простреливались гать и вход со стороны воды. У меня была винтовка, у него — одностволка и девять своих картечных патронов.

Тимофей с Семёном легли внизу, за поворотом у начала гати, чтобы закрыть выход к нашему берегу. Винтовка была у Тимофея; у Семёна — один топор, и я сказал ему об этом прямо.

— И что я буду делать? — спросил Семён.

— Ты будешь держать коней, которых мы возьмём. Если возьмём.

— А если не возьмём?

— Тогда ты будешь бежать. Первым.

— Я не побегу.

— Побежишь, — сказал я. — И это будет приказ. Исполнишь его так же, как всякий другой.

Семён поискал, чем возразить, и не нашёл.

Гаврила лёг выше нас всех, на самом бугре, откуда видно и гать, и дорогу за водой, и полверсты этой дороги.

— Я, значит, гляжу, — сказал он. — А если я загляжусь?

— Ты глядишь. И если с дороги пойдёт ещё кто — свистишь сычом два раза, и мы уходим, что бы ни было. Если заглядишься, тогда нас тут и положат.

— Понял, — виновато кинул Гаврила и больше не шутил.

Мишку я отправил на дальний конец, к кошаре.

— Дядя Степан, я поближе бы.

— Нет.

— Я в кустах бы…

— Мишка. — Я взял его за плечо. — Ты будешь у кошары. Если к утру никто не придёт — идёшь к моему отцу и говоришь два слова: «не пришли». Всё. Больше ты не знаешь ничего и никогда там не был.

Он смотрел на меня и хотел спорить.

— Иди.

Он пошёл и, наверное, обернулся, но я уже не смотрел.

Смотрел Архип.

— Дойдёт, — сказал он.

— Знаю.

— Я не про то. — Архип проводил мальчишку глазами до самого бугра. — Он дойдёт и вернётся. Такие всегда возвращаются, хоть ты их привязывай.

Тимофей поймал меня у спуска.

— Ты меня поставил на выход. А если они на выход не пойдут? Если они с гати влево возьмут, к низкому?

Пришлось думать. За водой к низкому берегу можно было свернуть в конце гати, где твёрдая земля подходила ближе. Я это видел и решил, что туда никто не полезет.

— Так мне что делать?

— Если увидишь, что они пошли к низкому, — снимайся и закрывай сам. Без моего слова.

Тимофей помолчал.

— Ты понимаешь, что ты сказал?

— Понимаю. И если ты ошибёшься — виноват буду я, а не ты.

Он провёл тыльной стороной ладони по усам — снизу вверх, слева направо.

— Складно, — сказал он и пошёл вниз.

Ждали мы долго.

Ждать в кустах на мартовской земле. Сперва свой концерт левый бок, потом мёрзнуть начали ноги, потом перестала слушаться рука, которую я под себя подложил. И всё это время нельзя ни встать, ни размяться, ни закурить.

Архип за девять часов пошевелился, кажется, дважды.

Один раз внизу, у входа на гать, тихо и сердито зашипел Тимофей: Семён там ворочался.

Это я и запомнил и выругался про себя.

Они пришли во втором часу ночи.

Первым мы услышали коней. Онина броде идут тяжело и плещут, и этот плеск ночью слышен за километры.

Луны не было. Было хуже: небо к ночи разошлось местами, и по воде шёл слабый серый отсвет, и на этом отсвете стали видны всадники, входящие в брод.

Шесть верховых. И седьмая лошадь, вьючная, шла в середине, в поводу у четвёртого.

Головной вышел на гать и пошёл шагом.

Я лежал и держал его на мушке, но не стрелял, потому что стрелять надо было не в него.

Второй. Третий. Четвёртый — и вот у четвёртого была вьючная в поводу, и вьюк на ней сидел высоко и косо, обмотанный чем-то, и по тому, как лошадь ставила ноги, я понял, что вьюк тяжёлый.

Пятый ещё был в воде.

Ещё двадцать шагов, и головной дошёл бы до конца гати, и тогда вся колонна встала бы на хворосте, и деваться ей было бы некуда.

И тут внизу треснуло.

Не громко. Треснула жердь под сапогом.

Головной вскинулся.

— Кто там? — сказал он с гати.

Голос был спокойный, привычный, командный.

— Ку-у-уда, — сказал он лошади, потому что она встала.

Я больше не ждал.

Я взял его и выстрелил, и он ушёл с седла набок, и лошадь под ним рванула вперёд по гати, и следующий на неё налетел.

Дальше заиграл оркестр.

Архип ударил картечью вниз, накоротке, по третьему и четвёртому — с обрыва, шагов с двадцати, — и вьючная лошадь взвилась и села задом на хворост. Внизу, у входа, ударила винтовка Тимофея, ударила второй раз, и кто-то закричал не по-человечески, скорее от неожиданности, чем от боли.

Второй всадник развернул коня на гати. Гать была узкая. Конь пошёл боком, задняя нога соскользнула, и он ушёл влево, в трясину, сразу по брюхо.

Гать в эти секунды перестала быть дорогой. На ней стояли поперёк две лошади, одна без седока, и они не давали ни пройти, ни развернуться, и всё, что там кричали, кричали друг другу, а не нам.

Лошадь головного всё-таки протиснулась между кустами у конца гати и ушла вверх без седока. Семён кинулся было за ней, но я крикнул оставить: догонять было некому.

— Гаврила! — крикнул я.

— Пусто! — крикнул он сверху. — Дорога пустая!

Это было главное, что он мог сказать, а самое главное вовремя.

Я перезарядил и стал искать шестого и не нашёл.

Шестой уже был на той стороне и шёл вдоль воды влево, к низкому берегу, и с ним уходил ещё один, и оба они были для меня далеко.

Тимофей увидел их раньше.