Гаврила застонал.

— Опять телушка?

— Опять.

— Стёпа, у нас скоро весь хутор эту телушку искать пойдёт.

— Пусть ищут, — сказал Архип. — Все при деле, и никто ни при чём.

Стали расходиться порознь и разными концами, как условились: Архип низом, Тимофей улицей и не таясь, Гаврила через выгон, Семён с вьюком — будто и правда ходил за сеном.

Мишку я отправил первым и смотрел ему вслед, пока он не пропал за буграми.

— Седьмого, — сказал я Тимофею на прощание. — В балке, где три вербы. Как начнёт темнеть.

— Ты меня учить будешь? — Тимофей поднял бровь. — Я, Степан Тихонович, в строю с девятьсот девятого.

— Вот и научишь, — сказал я. — Заодно посмотрим, чего я не умею.

— Ты, часом, головой не сильно ушибся? — сказал сзади Гаврила. — Старшой с контузией — это у нас впервой.

— Оттого и живой, — сказал Архип.

Тимофей посмотрел на меня искоса и ничего не ответил.

К тому времени уже смерклось. Я забрал из щели винтовку, укрыл её полушубком на постромке и пошёл через дальние огороды и последней калитки оглянулся.

Первое моё занятие было с треском провалено.

Задача была простая: подойти к трём вербам с четырёх сторон и никому не показаться. Кто выйдет к вербам последним — тот и хорош. Я нарочно так сказал, чтобы поменяли привычку: у них у всех в крови было приходить первыми.

Семён и Гаврила приняли задачу за гонку.

Почти сразу в балке шумело так, будто по ней гнали телят. Семён рвался к вербам низом, Гаврила резал ему дорогу поверху, оба уже не таились, оба хрипло смеялись, и на середине склона Семён поехал на пятках по мокрой глине и сел.

— Слышно вас было от кладбища.

— Так мы ж наперегонки, — сказал Семён.

— Я это понял. Хутор тоже поймёт.

Гаврила отряхивал колени и не смотрел на меня.

— Виноват, — сказал он. — Занесло.

— Занесло.

— Стёпа, ты не серчай. Мы четыре года в строю ходили, а тут вдруг ползай. Непривычно.

— Привыкнешь.

Тимофей стоял в стороне и смотрел на всё это без выражения. Он к вербам не пошёл вовсе.

— А ты чего? — спросил я.

— А я уже подошёл, — сказал Тимофей. — Ещё до того, как вы начали. Сижу тут с четверти часа.

— Где?

— Вон, за кустом. Сидел и глядел, как вы бегаете.

Архип всё это время сидел на корточках у самой воды и не участвовал.

Когда стало тихо, он поманил меня пальцем.

— Погляди сюда, — сказал он.

У кладок, там, где протока подходит к берегу, земля была сырая, а по краю — тонкий ледок, который днём отпускал, а ночью опять брался. По сырому шёл след.

Я присел.

— Прошли ночью, — сказал я. — Двое, один тяжелее. Идут к воде.

— Ну-ну, — сказал Архип.

— Что не так?

Он не ответил сразу. Он вынул роговую табакерку, стукнул ногтем, потянул понюшку — сперва в одну ноздрю, потом в другую — и только потом присел рядом.

— След один, — сказал он.

— Тут два отпечатка разной глубины.

— Два. Один туда, один обратно. Тот же человек. — Он показал пальцем, не касаясь. — Гляди на пятку. Тут он налегке шёл, а тут с ношей возвращался. Оттого и глубже.

Под пальцем Архипа два следа сложились в один путь туда и обратно. Я стиснул зубы: сам минуту назад разделил их на двух людей.

— Хорошо, — сказал я. — А ночью?

— И не ночью. — Архип поскрёб ус. — Ночью прихватило бы. Гляди: край у следа рваный, а не гладкий. Стало быть, шёл по мягкому, а мягко тут бывает после полудня, как солнце возьмёт. Он тут в обед был, твой мужик. И он не чужой: чужой к воде по кладкам не пойдёт, чужой обойдёт понизу.

Тимофей подошёл сзади и стоял, слушая.

— Значит, я ошибся, — сказал я громко, чтобы слышали все четверо. — Ошибся в двух местах из двух. И если б я по этому следу нас повёл, мы бы пошли не туда и не за тем.

Никто не сказал ни слова.

— Архип, — сказал я. — Как ты землю читаешь — я не умею. Учи.

Архип пожал плечами, будто его попросили одолжить топор.

— Чего тут учить, — сказал он. — Тихо ходи да слушай землю.

— Это не наука, — сказал Тимофей.

— Это наука, — сказал Архип, — только её сказать нельзя, только смотреть, да запоминать.

Расходились в тот вечер невесело.

— Зато мы с тобой первые прибежали, — сказал Семён Гавриле.

— Первые бегут — первых и хоронят. — Гаврила сплюнул. — Ты, Сёма, не тушуйся. Я уже бегал первым и добегался до того, что зуба нет.

— Тебе его на германской выбили?

— Мне его выбили на ярмарке, — сказал Гаврила с достоинством. — И не за войну, а за девку. Про это как-нибудь после расскажу.

Семён засмеялся и перестал горбиться.

Показывал Архип у камышей.

Протока была маленькая, в двадцать шагов, с намокшим бурым камышом по краю, и в нём Архип пропал так, как пропадает камень в воде.

Мы стояли на берегу вчетвером и смотрели на камыш.

— Ну? — сказал Гаврила через минуту.

Камыш стоял.

— Ну⁈ — сказал Семён.

Камыш стоял.

— Дядьки, — сказал Семён почти жалобно, — да он там утоп.

Архип поднялся в шести шагах позади нас.

Мы обернулись все разом, и это было единственное, что мы в тот день сделали слаженно.

— Как? — спросил я.

— Низом. — Он отряхнул с усов налипшее. — Вы на камыш глядели, а я по-над берегом ушёл, где промоинка.

— А в камыше?

— А в камыше я и не был. Я в него зашёл и вышел.

Гаврила захохотал и тут же зажал себе рот.

— Теперь ты, — сказал Архип мне.

Я шёл хорошо первые тридцать шагов, и знал, что хорошо, и на тридцать первом Архип сказал негромко со своего места:

— Вижу.

Я вернулся и пошёл иначе он сказал опять:

— Вижу.

На третий раз я дошёл до половины, лёг за кочку и пролежал минуту, и минута эта была честная.

— Локоть, — сказал Архип.

Локоть у меня и правда выходил из-за кочки — на ладонь, не больше.

Я вылез, сел на берегу и стал вытирать руки о траву.

— Три раза из трёх, — сказал я.

— Три из трёх, — согласился Архип без всякого торжества. — Ты, Степан, ходишь ровно, жаль земля не такая — глаз это и цепляет.

— А как надо?

— Как ей надо, так и иди. Где она горбом — и ты горбом. Где ямка — полежи в ямке. Никуда твоя верба не убежит.

— А если время? — спросил я. — Если у меня четверть часа, а идти двести шагов?

— А если козу на возу? Тут не ты решаешь, а земля и если времени нет, то не иди, покуда жить хочешь.

Я промолчал. Прозвучало обидно, но по делу.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь моё.

— Ну?

— Один так ходить может. А четверым так нельзя: пока ты в камыше лежишь, тебя первый же дурак с бугра снимет, и ты этого даже не узнаешь.

— И что?

— Ходить парой. Один ползёт — второй лежит и смотрит. Не на того, кто ползёт, а туда, откуда могут выйти. Прополз двадцать шагов — стал, лёг, теперь смотришь ты, а второй идёт. И так до конца.

Тимофей провёл ладонью по усам.

— Долго, — сказал он, — под чужим глазом вдвойне.

— Это если глаз есть, — сказал я, — а так у нас лишняя пара глаз на затылке будет.

Тимофей не согласился, но и спорить не стал.

— Ты вот что скажи, — сказал Архип. — А кто из двоих старший?

— Тот, кто лежит.

Гаврила поднял брови.

— Как это — лежит и старший?

— Он видит. Ползущий видит траву перед носом. Лежащий видит всё. Значит, лежащий говорит «пошёл» и «стой», а ползущий слушается, будь он хоть подхорунжий.

Тимофей повернул голову.

— Это ты к чему?

— К тому, что тебе нынче придётся полежать.

Тимофей помолчал.

— Полежу, — сказал он, вздыхая.

Пробовали до темноты. Нам с Архипом хватило одного показа. Семён с Гаврилой вышли хуже: Семён полз, Гаврила смотрел на Семёна, потому что на Семёна было интересно смотреть.

— Гаврила. Ты куда глядел?

— На Сёмку. Он полз красиво.