Штабной подъехал уже в темноте.

Он был из донских, немолодой, в пыли, и он спешил, и разговаривал он со мной, не слезая с седла.

— Беркутов?

— Я.

— Особый разъезд при штабе повстанческой армии?

— Он.

— Кто вам его дал?

— Кудинов. Двадцать второго марта.

Он посмотрел в бумажку.

— Так. — Он что-то отчеркнул ногтем. — Значит, слушайте. Ваш разъезд пока остаётся как есть, отдельной единицей, и старший в нём вы. Довольствие с завтрашнего дня через нас. Подчинение — до особого распоряжения ваше прежнее, а по этому участку — старшему участка, кто бы он ни был.

— Понял.

— Балку вашу занесли, — сказал он. — Она теперь на карте.

— У неё названия нет.

— Теперь есть, — сказал штабной. — Записали «Беркутова балка», потому что мне так сказали двое, и я не стал спорить.

Он сложил бумажку.

— Мне велено вам сказать, — добавил он, — что сделано хорошо. Считайте, что я сказал.

— Считаю.

Он тронул коня и уехал, и на этом всё служебное кончилось.

Я дошёл до кошары пешком, потому что коня не было, и по дороге меня обогнали две подводы, идущие к переправе, и ни одна из них не остановилась, потому что дорога шла.

У кошары горел огонь.

Тимофей спал сидя, привалившись к стене, и спал в первый раз с утра седьмого. Гаврила чистил Льюис. Архип возился с тем же ремнём, что и вчера. Мишка сидел у лошадей и держал на коленях берданку Лукьяна, разобранную наполовину.

— Патроны у Тимофея, — сказал он мне, не дожидаясь вопроса. — Я не трогал.

— Знаю.

— Я её чищу.

— Вижу.

Я сел у огня и стянул сапоги.

— Стёпа, — сказал Гаврила, не оборачиваясь. — А что теперь?

Я подумал.

Балка была наша, коридор был наш, дорога шла, помощь пришла, и то, что три с лишним месяца было главным, кончилось сегодня к вечеру.

А Северин ушёл на север с шестью верховыми и одной тяжёлой подводой. И двенадцать человек были неизвестно где. И войне до конца было далеко, и об этом я знал больше, чем кто-либо из сидевших у этого огня, и сказать не мог по-прежнему ничего.

— Завтра посчитаем, — сказал я.

— А послезавтра?

— А послезавтра дадут лошадь, — сказал я. — Мне обещали.

Гаврила подумал.

— А ежели не дадут?

— Тогда буду ходить пеший.

— Старшой пеший — это непорядок.

— Это порядок, — сказал Архип от своего ремня. — Пеший старшой хоть тропу видит.

Тимофей у стены, не открывая глаз, сказал:

— Дадут.

— Ты почём знаешь?

— Я нынче в списке видел, — сказал Тимофей и заснул опять.

Гаврила посмотрел на него и накрыл ему ноги попоной.

Ночь была тихая, и это была первая тихая ночь за неделю.

Приказ привезли девятого, к семи вечера.

Привёз его не тот штабной, что был накануне, а другой — молодой, торопливый, — и вручил он его при всех, потому что искал меня по всему хутору и нашёл у кузни, где я третий час ждал, когда подкуют лошадей.

Бумага была короткая.

Особому разъезду при штабе повстанческой армии, командир Беркутов, с сего числа поступить в распоряжение начальника разведки участка, приготовиться к выступлению и следовать на север по указанному маршруту, имея задачей передовую разведку и охранение на марше.

Ниже была приписка от руки: к переправе подойти не позже полуночи с девятого на десятое; через переправу выступить после полуночи.

Я прочёл дважды и отдал Тимофею.

Он прочёл трижды.

— Маршрут где? — спросил он.

— Отдельным листом, — сказал молодой. — Вот.

Тимофей развернул второй лист, посмотрел и сложил его обратно.

— Тут первые сорок вёрст, — сказал он. — Дальше — у начальника разведки.

— Дальше у начальника разведки, — согласился молодой. — Он вам скажет на месте.

— То есть мы идём туда, не зная куда.

— Вы идёте на север, — сказал молодой с некоторым облегчением, потому что этот вопрос он, видимо, слышал не в первый раз. — До Мигулинской. Там вам скажут.

— А довольствие? — сказал Тимофей.

— По прибытии.

— А до прибытия?

— С собой.

— С собой у нас на четыре дня, — сказал Тимофей. — А до Мигулинской три перехода, ежели с подводами и по такой дороге. И это ежели ничего не случится.

Молодой пожал плечами.

— Я вам передал, что велено.

— Я к вам и не в претензии, — сказал Тимофей. — Я к тому, чтоб вы это там сказали. Не как жалобу. Как счёт.

Он уехал.

У кузни стояли человек десять и всё это слышали, потому что молодой читать про себя не стал, а прочёл вслух и громче нужного.

К вечеру знал хутор.

Это было плохо, и переделать этого было нельзя, и Тимофей сказал единственное, что тут можно было сказать:

— К переправе подойдём на час раньше срока и первые пять вёрст пройдём молча.

Мы постояли у кузни втроём — я, Тимофей и Гаврила.

— До сбора у переправы четыре часа, — сказал Тимофей.

— Четыре.

— Я пошёл.

И он пошёл.

Лошадь мне дали в восьмом часу.

Не награду и не личный трофей — обыкновенную заводную из наших же двадцати девяти: рыжая кобыла лет восьми, спокойная, с провисшей спиной и с привычкой заворачивать голову вправо, когда ей что-нибудь не нравится.

— Она у нас с апреля, — сказал коновод. — Звать её никак.

— Как это никак?

— Так. Была чужая, взяли у брода, и никто ей имени не давал.

Я взял повод.

Она посмотрела на меня, отвернула голову вправо, и на этом наше знакомство кончилось.

Тимофея я не задержал и ничего ему не сказал, и он у меня ничего не спросил, и это я в тот вечер отметил про себя как перемену.

К кошаре я вернулся около восьми, уже с кобылой. До сбора у переправы оставалось три часа.

Всё было собрано.

Я обошёл двор и посмотрел, и смотрел я не как командир, а как человек, которому оставили работу и который пришёл проверить, много ли ему осталось. После падения ногу ещё тянуло, поэтому между подводами я шёл медленнее обычного, но хромота уже не мешала держаться в седле.

Осталось ничего.

Это было не так, как в марте, когда я всё делал сам и проверял по три раза. И не так, как в апреле, когда я делал половину, а проверял всё.

Это было так: я обошёл двор, и поправить мне было нечего, и единственное, что я нашёл, — не то, чего не сделали, а то, чего не сделал бы я.

Патроны разложили по трём местам: часть на первой подводе, часть на второй и часть у людей в подсумках — не поровну, а по назначению.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что подвода может стать, — сказал Тимофей. — Или сгореть. Или уйти не туда.

— В марте ты так не делал.

— В марте у нас была одна нора в глине, — сказал он. — И я в неё сложил всё.

Лошади стояли на своих местах, кованые все, кроме двух, и про эти две Тимофей сам сказал мне первым:

— Гнедая и та, с белой бабкой, не подкованы. Кузнец не успел. Первые двадцать вёрст пойдут шагом, потом переставим на них подковы с заводных.

Обоз был две подводы.

На первой лежали сто русских патронов; ещё сто — на второй, двести двенадцать — по подсумкам. Русские ящики были помечены тремя косыми зарубками. Английский запас лежал при Льюисе: выжженный круг на таре и короткий просмолённый шнур на ручке. Крест-накрест были отмечены сомнительные, которых мы за два месяца так и не выбросили и не использовали.

На второй, кроме своей сотни патронов, лежали котёл, лопаты (одиннадцать; за май Тимофей где-то добыл ещё две), холст, соль в отдельных мешочках, сухари и запасная сбруя.

Льюис лежал на первой подводе, завёрнутый в ту самую холстину, в которой я нёс его от брода девятого марта. Рядом проверял укладку тот же безымянный хуторянин, который с апреля ходил у Гаврилы вторым номером.

Рядом с ним лежал мешок.

— Сколько? — спросил я.

— Сто девяносто четыре, — сказал Гаврила. — Донцы дали.