Говорил он медленно и без единого лишнего слова: как брехнула собака, как он сполз с поста, как крикнул на бугре и как Тимофей поднял двенадцать конных, никого не спросив.

— А где в это время был Беркутов? — спросил старик.

— В двух верстах, — сказал Лукьян. — У есаула.

— И не знал?

— Узнал утром.

Старик подумал.

— Ну, — сказал он, — тогда это и вправду резерв.

Постановили: резерву быть, а вводить — по прежнему уговору, и старшему участка о всяком вводе доносить в тот же день.

Третье было тяжёлое.

— Про семьи, — сказал старик от переднего стола. — Тут внесено, чтоб положить: семьи пленных и семьи тех, кто у красных, не трогать. Ни имуществом, ни задержанием, ни иначе.

Поднялся крик, и крик этот был не пустой.

— А наших чего трогают⁈

— У меня баба в амбаре сидит!

— Они наших семьями берут, а мы им — руки не марай?

— А что ты предлагаешь? — сказал Брыкин.

— А то и предлагаю! Возьмём ихних десяток, и они завтра наших отпустят!

— Не отпустят, — сказал я.

На меня обернулись.

— Не отпустят, — повторил я. — Возьмём десяток — они возьмут сорок. У них по эту сторону родни в десять раз меньше, чем у нас по ту. Мы этот счёт проиграем на второй неделе.

— Это ты по бумажке считаешь.

— По бумажке, — сказал я. — По ихней. Я её сам взял, и в ней написано, кого брать. Там сказано: брать не подряд, а тех, за кем придут. Они это придумали раньше нас и делают это лучше.

— И что ж, терпеть?

— Не терпеть, — сказал я. — Отбивать. Как четырнадцатого.

Спорили ещё с полчаса.

Постановили в конце концов так: семей не трогать; кто тронет — тому отвечать перед своим сотником, а сотнику — перед сектором. И в это же постановление вписали, что и пленных не бить и не расстреливать без суда, потому что один старик встал и сказал: «Коли уж пишете про семьи, пишите и про этих, а то у нас в марте один такой уже отличился».

Четвёртое было про меня.

Спросили два вопроса разом: дать ли особому разъезду больше людей и дать ли разрешение искать Северина отдельно от прочих дел.

По первому решили быстро: не давать.

По второму — ещё быстрее.

— Не дозволять, — сказал старик от стола. — Ни ему, ни другому. У кого личный счёт — тот пусть его при себе и держит. А то у нас через месяц полсектора будет ходить по личным счетам.

Я стоял и слушал. Запрет лёг тяжело, но спорить было не с чем.

— Беркутов, — сказал старик. — Ты слышал?

— Слышал.

— Скажи вслух.

— Особый разъезд Северина отдельно не ищет, — сказал я. — Ищет, когда велят, и там, где велят.

— Быть по сему, — сказал старик.

Я уже отходил, когда он добавил:

— И не думай, Беркутов, что мы тебя обидели.

— Не думаю.

— Думаешь. — Старик поправил перед собой бумаги, которых не читал. — Мы тебе веру дали. Воли — нет. Это разное.

— Разное, — сказал я.

— Вот и запомни.

На берег я вышел уже к вечеру.

Вода поднялась за неделю сильно и шла мутная, и на той стороне лес стоял уже не чёрный, а с зеленью по низу.

Тимофей пришёл минут через десять и сел рядом на бревно.

Мы посидели молча.

— Ты за меня не заступался, — сказал я.

— Не заступался.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Тимофей. — Я бы за тебя и не стал. Я за дело.

Он вынул кисет и стал сворачивать, и делал это долго.

— Степан Тихонович.

— Ну.

— Я тебе один вопрос задам, а ты как хочешь.

— Задавай.

Он послюнил край, свернул, но не закурил.

— Ты этому где выучился?

Я знал, что он спросит. Знал с пятого марта, с первого сбора у кошары, когда он посмотрел на меня и не стал спрашивать при остальных.

— Германская, — сказал я.

— Нет.

Он сказал это спокойно, без нажима.

— Я на германской четыре года, — сказал Тимофей. — Я знаю, чему там учат. Там учат стоять, ходить строем, копать и не бегать. Там не учат ставить пост так, чтоб он работал, когда тебя нет. Там не учат считать патроны вслух при всех. Там за это, ежели по правде, смеются.

Я молчал.

— И ещё. — Он всё-таки закурил. — Ты первого марта пошёл к обозу один и вернулся с двумя винтовками. А до того ты был человек, про которого твой отец говорил «контуженый». Я это от него самого слышал в марте, при людях.

— Мало ли что говорят.

— Мало ли, — согласился Тимофей. — Я и не спорю. Я тебя спрашиваю.

Я думал, наверное, полминуты.

Правды сказать я не мог. Не потому, что мне бы не поверили, — а потому, что мне бы поверили не так, как надо, и через неделю про это знал бы весь сектор, и был бы я не командиром разъезда, а хуторским чудом, к которому водят больных.

Соврать целиком тоже не годилось: он бы это услышал.

— Часть — германская, — сказал я. — Часть — Архип. Тому, что мы с тобой в апреле делали, меня учил он, а не я его. Спроси у него, он не соврёт.

— Спрашивал, — сказал Тимофей. — Он говорит: «Он ко мне пришёл уже знающий, только не про эту землю».

— Вот.

— Это не ответ, Степан Тихонович.

— Это всё, что у меня есть, — сказал я.

Тимофей курил и смотрел на воду.

— Ну, значит, всё, — сказал он наконец. — Мне работать с тобой, а не тебя разгадывать. Я работать буду.

Он докурил и придавил окурок каблуком.

— И вот ещё, — сказал он. — Ты не думай, что я перестал спрашивать. Я перестал спрашивать вслух.

Он вынул из-за отворота сложенный лист.

— Приказ, — сказал он. — Из штаба, нынче принесли. До середины мая держать переправу, дорогу и связь. Больше ничего.

Я развернул и прочёл.

Там и правда не было ничего больше.

— Годится, — сказал я.

— Тимофей.

— Ну.

— Тот выборный, у которого сын за линией. Найди его до отъезда.

— Зачем?

— Затем, что он знает, где его сын, и знал это ещё до четырнадцатого. И таких, как он, тут человек десять, и каждый знает по своему куску.

Тимофей остановился.

— И ты хочешь их всех обойти.

— Не я. Ты. Меня они будут стесняться, а тебе скажут.

— Это надолго.

— До середины мая, — сказал я. — У нас как раз до середины мая ничего другого и не приказано.

Тимофей подумал.

— Годится, — сказал он. — Пошли, ужин стынет.

Ведомость я вытащил снова восьмого мая, и вытащил не от хорошей жизни.

К маю у нас стало хуже во всём. Патронов подвозили меньше, чем расходовали, лошадей брали в сотни, людей на постах стояло столько же, а участков прибавилось. Дорогу от Затонского на Вёшенскую мы держали, но держали её теперь тремя сменами вместо четырёх, и всякий, кто на ней работал, знал, что четвёртой смены не будет.

Кроме того, к маю у нас появилось то, чего в марте не было: тишина с той стороны.

Они перестали лезть. С двадцатых чисел апреля на участке не случилось ни одного настоящего дела — только разъезды, только наблюдение, только двое взятых на дороге за три недели.

Люди на постах от этого не отдыхали. Люди от этого делались хуже: человек, которого две недели не трогают, начинает верить, что его и не тронут.

Тимофей за это время обошёл десять семей, как я велел после круга. У шестерых не было ничего; четверо независимо повторили только два куска: увезли одиннадцатого, повели на север. Ни точки, ни нового срока, ни свидетеля дальше первой дороги мы не получили.

Ведомость была мартовская, скучная, с пудами и вёдрами.

Я разложил её на столе и рядом положил то, что мы собрали за апрель: Семёновы листы с переправы, начатые им двенадцатого марта и доведённые до двадцать пятого, а после ранения продолженные сменными до тридцать первого; старую Мишкину палочку с дорожными зарубками; тетрадку Тимофея, куда он с апреля заносил всё, что видели наблюдатели. Четыре апрельские копии счёта оружейных ящиков лежали отдельно: это был другой учёт.

— Ты чего ищешь? — спросил Тимофей.