— В голове держи, — сказал он мне. — Четыреста двенадцать наших и шестнадцать англицких. За одну ночь.

— За одну ночь и за одного человека.

— За одного человека и за девять чужих раненых, — сказал Тимофей. — Ты уж считай всё, если считаешь.

— Пятнадцать осталось, — сказал Гаврила.

Он сидел на порожке, поставив Льюис между колен, и просто держал его за кожух двумя руками.

Второй номер сел на корточки рядом, вынул пустой диск из мешка и положил на колено.

— Чистить? — спросил он.

Гаврила не ответил.

— Чисти, — сказал я. — Пустое тоже должно быть готово.

Он разобрал диск на половины, вытер землю с края и прошёл пальцем по пружине. Ни вмятины, ни сорванного зуба не было. После чистки он завернул пустой диск отдельно от мешка с пятнадцатью патронами и положил оба возле Льюиса, чтобы Гаврила видел, где что лежит.

— Готов, — сказал второй номер.

Гаврила кивнул, не поднимая головы.

— Пятнадцать, — сказал я.

— Это ни на что.

— Это на один раз.

— Это, Стёпа, ни на что, — сказал Гаврила. — Пятнадцать — это когда уже некуда деваться. А я вчера думал, что тридцать один — это много.

— Вчера и было много.

— Вчера было шестнадцать, — сказал Гаврила. — А много было в марте.

Он замолчал.

Я ждал, что он что-нибудь скажет ещё. Про патроны он больше не сказал ничего.

— Нужны патроны, — сказал я. — Англицкие. Где угодно.

— Где угодно их нет.

— Значит, надо узнать, где они есть.

— Узнаем, — сказал Тимофей за моей спиной. — Только ты сперва вот что реши. Пулемёт без патронов — это два пуда железа, которые кто-то на себе носит. Ежели мы за месяц ничего не найдём — я тебе скажу его бросить.

— Скажешь.

— И ты подумаешь.

— И я подумаю, — сказал я.

Хоронить его на месте я не дал.

— Отдадим своим, — сказал я. — Пусть везут в хутор.

— Далеко везти, — сказал кто-то из приданных.

— Далеко.

— Земля везде одна.

— Земля везде одна, — сказал Тимофей. — Только могилу навещать ходят не на землю, а в место.

Тело Семёна отдали хуторянам в тот же день.

Его тётка приехала к вечеру на подводе, и с ней приехал сосед, который правил. Полина вышла к ним из перевязочного двора, расстелила на подводе попону и спросила только одно:

— Он сам пошёл или его послали?

Тётке, людям и мне было бы легче сказать «послали». Но это было неправдой.

— Сам, — сказал я.

Полина смотрела на меня.

— Он и в лазарете сам, — сказала Полина. — Ему велено было лежать, а он ушёл.

— Ушёл.

— И вы его не отослали.

— Не успел, — сказал я. — Я отослал его на утро. А началось в половине третьего.

Полина постояла.

— Ну, — сказала Полина. — Хоть не врёшь.

Тётка с соседом уехали. Подвода скрипела на подъёме, пока не скрылась за бугром.

Мишка стоял у плетня и не подошёл ни к подводе, ни ко мне.

Он видел Семёна в последний раз в день нашего возвращения — живого, но на носилках. Теперь смотрел вслед подводе и тёр пальцем узел на ремне своей сумки.

— Дядя Степан.

— Что.

— Он вьюк по два раза перевязывал, — сказал Мишка. — Всегда по два. Я думал, от робости.

— Не от робости.

— Я знаю, — сказал Мишка. — Теперь знаю.

Он постоял и ушёл.

Вечером я нашёл Гаврилу за скирдой, на той самой запасной точке. Он там сидел без дела и без пулемёта.

— Ты ему сказал уходить, — сказал я.

— Сказал. Два раза.

— А в третий?

— А в третий не сказал, — ответил Гаврила. — В третий я ему сказал: «Ну, стой при лошадях, только не лезь».

Он посмотрел на свои руки.

— Вот за это третье, Стёпа, я себе и не прощу. Не за то, что он пришёл. За то, что я его пристроил.

Я сел рядом.

— Ты его пристроил в самое безопасное место на всём рубеже, — сказал я.

— Ага.

— И он оттуда ушёл сам.

— Ага, — сказал Гаврила. — И как же оно так вышло-то.

На это ответа не было ни у меня, ни у кого другого, и мы просидели там до темноты, и за всё это время он не сказал ни одной прибаутки, и я поймал себя на том, что жду её и что мне без неё нехорошо.

Оружейная сектора помещалась в бывшей лавке, и это было хорошо: у лавки был каменный пол, глухие ставни и одна дверь.

Всё остальное в ней было плохо.

Патроны лежали в ящиках, в мешках, в цинках, в двух корытах и просто на полу, кучей у стены. Сверху на куче лежала шинель, и под шинелью спал человек, которого поставили эту кучу сторожить.

— Подымайся, — сказал Гаврила.

Человек поднялся и оказался немолодым мастеровым с обожжёнными пальцами.

— Я не сплю, — сказал он. — Я думаю.

— О чём?

— О том, что вы всё равно придёте.

В оружейной его звали Кузьмичем. Имя это было или привычное мастерское прозвище, я не спросил; он тоже не объяснил. Обожжённые пальцы у него работали быстрее чужих слов, и дальше он говорил только о деле.

— Показывай.

Он показывал часа полтора, и то, что он показал, было хуже, чем я думал.

Три четверти лежавшего были русские винтовочные — те самые, которыми бьют из трёхлинейки. С ними всё было понятно.

Остальная четверть была всем на свете.

Австрийские, японские, короткие револьверные. Английских.303 — двадцать восемь, в трёх местах и вперемешку с русскими. Ещё десятка полтора мастеровой не признал вовсе:

— А эти я не знаю.

— Совсем?

— Совсем. И трогать их не советую.

— Двадцать восемь, — сказал я вслух.

— Чего двадцать восемь?

— Англицких.

Гаврила подошёл, посмотрел в ящик и постоял над ним, и я думал, что он сейчас что-нибудь скажет. Он не сказал ничего и отошёл.

Он с тридцать первого числа не сказал ни одной прибаутки.

Хуже всего было не это.

В цинке с надписью «винт. русск.», из которого вчера набивали обоймы для гребня, лежало восемнадцать австрийских.

— Кто мешал?

— Никто не мешал. — Мастеровой развёл руками. — Оно само мешается. Привозят с двух мест, ссыпают в одно, и через неделю уже не разберёшь.

— И что было бы?

— А то и было бы. Он её в магазин суёт, она наполовину лезет, он давит, затвором досылает, а тут в него стреляют.

— И часто так?

— У нас покуда не было. — Мастеровой посмотрел на меня. — А в Еланской, сказывают, на ученье один затвор силой заколотил. Патрон перекосило, винтовку потом в мастерскую несли. В бою остался бы без ствола в самую нужную минуту.

— Кто виноват вышел?

— А никто, — сказал мастеровой. — Ссыпали в одно ведро, и всё.

Гаврила присел над корытом и стал перебирать.

— Стёпа, — сказал он через минуту. — Глянь.

Он держал два патрона рядом, как тогда, ночью у брода: русский и английский.

— Похожи?

— Похожи.

— А вот этот, — он вынул третий, — на мой похож ещё больше. Только он не мой.

— А чей?

— А ляд его знает чей, — сказал Гаврила. — Он в мой диск влезет, я тебе точно говорю. Влезет и станет. И станет он там навсегда.

Мастеровой поднял голову.

— Сомнительные откладывать надо, — сказал он.

— Куда?

— В отдельный ящик и подальше. И не спорить с тем, кто скажет «а может, сойдёт». В магазин, может, и влезет. До патронника дойдёт — заест, и останется у человека кусок железа.

Начали второго апреля и разбирали три дня.

Работали шестеро: мастеровой с двумя своими, Гаврила, его номер и я. Мишку я к оружейной не подпустил вовсе и на его «дядя Степан, я бы считал» ответил, что считать он будет, когда всё разложат, и не патроны, а ящики.

Разложили так.

Русские винтовочные разложили в шесть ящиков у левой стены, английские.303 — в малый ящик в дальнем углу. Австрийские и японские унесли в сарай до тех пор, пока не появится подходящее оружие. Сомнительные заперли в седьмом ящике у двери; ключ Кузьмич держал на поясе.

Метили не надписью.