— Знаю.

— Ты не сердись.

— Я не сержусь.

— Я к тому, что я тебя оттуда высматривал, — сказал Гаврила. — Минуты две высматривал. А потом вижу — не ты стоишь, а он. И шапку снял. И я, дурак, обрадовался.

— Чему?

— Тому, что кто-то стоит, — сказал Гаврила.

Мишка пришёл с тылового поста уже в темноте и остановился за нашим выходным постом. Там он передал Тимофею сложенный листок и устно повторил донесение: на низкой дороге новых подвод не замечено. Тимофей сверил листок с устной формулой и убрал его в карман. Южнее Мишка не пошёл. Только после передачи обошёл всех и пересчитал.

Он никого об этом не спрашивал. Просто обошёл, посмотрел и вернулся.

— Тридцать один, — сказал он мне.

— Тридцать один.

— И четверо лежат.

— И четверо лежат.

Он постоял.

— А дядя Архип шапку снял, — сказал он. — Мне сказали.

— Снял.

— Он же седой. Его же за версту видать.

— Вот его и увидели, — сказал я.

Он подумал и ушёл к лошадям, и я слышал, как он там долго что-то объясняет коноводу — про шапки, про версту и про то, как надо.

Архип сидел в стороне и чинил ремень.

Я подсел к нему.

— Ты в другой раз так не делай, — сказал я.

— Как?

— Не лезь на кромку с голой головой. Тебя оттуда видно было всем, не только Гавриле.

Архип не поднял глаз от ремня.

— Знаю, — сказал он.

— И всё равно полез.

— И всё равно полез, — согласился он. — А что было делать, ежели старшего не видать?

Он затянул шов, откусил нитку и только тогда посмотрел на меня.

— Ты не серчай, Степан, — сказал он. — Мы тебя нынче час с четвертью не слышали. И ничего не рассыпалось.

Он сказал это без всякого нажима.

Я сидел рядом с ним, и нога у меня ныла, и шапки у меня не было, и коня у меня не было, и балка была открыта, и по ней к вечеру прошли первые четыре подводы.

— Не рассыпалось, — сказал я.

Первым, что мы получили вместе с помощью, оказался беспорядок.

К ночи на восьмое в балке и у выхода из неё стояли три разных отряда: наши тридцать один, передовой донской разъезд в пятнадцать сабель и подошедшая к полуночи чужая полусотня, которая не знала ни нас, ни балки, ни того, кто тут за что отвечает.

К этому надо прибавить подводы.

Первые четыре подводы прошли ещё к вечеру и затора не сделали. Следующие двигались рывками: сперва две, потом ни одной два часа, потом сразу шесть, и все шесть в узком месте, навстречу тем, кто шёл обратно.

К часу ночи в балке встали.

Встали намертво. Передняя подвода села колесом в то самое третье место, где бил ключ, её толкали шестеро, и, покуда толкали, сзади подошли ещё две, и назад было уже не сдать.

Я пришёл туда с фонарём и полчаса ничего не мог сделать, потому что кричали все и никто никого не слушал. В темноте своих от чужих различали только по голосу, а голосов было полтораста.

Дважды меня приняли за чужого, и один раз послали.

Послал меня немолодой донец с подводой — сухо и по делу: я стоял у него на дороге и мешал.

Я отошёл.

Развёл это Тимофей.

Он влез на подводу, стоявшую в самом узком месте, и заговорил ровно. Говорил так, пока не стало слышно.

— Слушать сюда. Балка одна и узкая. Ежели все будут ехать, никто не проедет.

Выслушали не сразу. Сперва из темноты крикнули, что везут раненых в Вёшенскую и ждать не станут.

— Раненые вне очереди, — сказал Тимофей. — Подъезжай.

— А остальные?

— А остальные подождут, покуда раненые пройдут, и после этого поедут по часу.

Возражать на это никто не стал, потому что возражать было нечего.

Потом он слез и пошёл к донскому уряднику, который в этой полусотне был за старшего.

Разговор у них занял минут семь, и я в него не полез.

— Значит, так, — сказал потом Тимофей мне, Гавриле и уряднику разом. — Балку делим по времени, а не по сторонам. Час туда, час обратно, и в час один старший.

— А если срочное?

— Срочное пропускаем вне очереди, и решает старший часа. Он же и отвечает.

— А кто старший?

— Первый час — их, — сказал Тимофей, кивнув на урядника. — Второй — наш. И так до света.

Урядник подумал.

— А пропускать как? — сказал он. — Я твоих в лицо не знаю, и мои тебе не знакомы.

— Никак не пропускать, — сказал Тимофей. — Пропускать не людей, а подводы. У кого подвода — тот едет. Кто пеший и без дела — тот не едет вовсе.

— А связные?

— Связных проводить в обе стороны и вне часа, — сказал Тимофей. — И связного пускать не всякого, а того, кто назовёт две вещи: откуда идёт и к кому. Не по паролю. По имени старшего, к которому идёт.

— А если он его не знает?

— Тогда он не связной, — сказал урядник.

Они посмотрели друг на друга и сговорились без новой перебранки.

— И последнее, — сказал урядник. — Кто у вас над всем этим?

Тимофей показал на меня подбородком.

Урядник поглядел в мою сторону — на человека без шапки, без коня и хромающего — и глядел он не дольше секунды.

— Ну, — сказал он. — Тогда хорошо, что распоряжаешься ты.

— Распоряжаюсь я по его слову, — сказал Тимофей. — И нынче, и вчера.

Урядник пожал плечами: ему было всё равно, лишь бы балка шла.

К трём часам ночи балка пошла.

Я стоял в стороне и смотрел, как это работает, и в какой-то момент поймал себя на том, что мне тут нечего делать.

Последнюю попытку они сделали под утро.

В балку лезть было уже глупо. Они пошли поверху, на левую кромку, туда же, откуда били вчера. Их целью было сесть наверху и не дать балке работать.

Их было около сорока.

Первым заметил Архип. С полуночи он сидел один на правой кромке. Самих людей ещё не было видно; на левой стороне лишь перестала кричать птица.

Он не пошёл докладывать. Послал Мишку, стоявшего у коноводов за выходным постом, и остался смотреть.

Мишка добежал до меня за шесть минут, сказал ровно то, что ему велели, и не прибавил ничего.

— Дядя Архип велел: сорок, идут по левой кромке от верховья, будут через полчаса. И велел не трубить, а тихо развернуть.

— Почему тихо?

— Он сказал: они не знают, что мы их видим.

Гаврила лёг на своё вчерашнее место.

— Двадцать девять, — сказал он мне, когда я подошёл.

— Помню.

— Я к тому, что закрывать буду один раз, — сказал он. — Второго не будет.

Архип с той стороны сделал то, чего я от него не ждал, и сделал он это без спроса.

Он взял восьмерых из соседней донской полусотни — тех, что были ближе всего, — и повёл их по правой кромке навстречу, так, чтобы выйти на левую сзади, через верховье балки.

Позже урядник спросил меня, кто такой этот старик и по какому праву он распоряжается его людьми.

Я ответил, что права у него нет.

— И что мне с этим делать? — сказал урядник.

— Ничего, — сказал я. — Он их вывел туда, куда надо, и они за ним пошли. Спрашивать с меня.

Бой шёл минут двадцать.

Гаврила дал две очереди — обе короткие, обе не по людям, а по кромке впереди них, чтобы прижать, — и после второй у него осталось одиннадцать.

Он больше не стрелял.

Он лежал и держал их на прицеле ещё четверть часа. Рядом второй номер держал опустевший вчера первый диск: подать взамен было нечего.

Прижатых сняли с фланга — те восемь, которых увёл Архип, и наши четверо, что подошли по верховью.

Около половины ушло. Остальные остались на кромке, сложили ружья и до полудня были уведены донской полусотней. Из наших в этом бою больше никто не выбыл.

При раздельном опросе трое назвали хутор за низкой дорогой и дом с крашеным крыльцом. Ночью им приказали к рассвету перерезать балку, а после полудня уходить на север. Кто отдал приказ и ушёл ли сам, они не знали.

К шести утра левая кромка была наша, и на этом всё кончилось.

Гаврила спустился, сел и стал протирать Льюис ветошью, хотя протирать было нечего.