Сверху и справа застучало.

Справа — это была правая кромка, куда никто из нас по плану не шёл.

Я лежал на дне промоины. По шагам над собой выходило: кто-то уводил людей на правую кромку, которой в плане не было и откуда левая простреливалась насквозь.

Он вёл их долго, минут семь, и вёл он их молча.

По одним звукам приходилось собирать то, что наверху заняло бы один взгляд.

Ошибся я дважды. Один раз решил, что они пошли не туда, и мысленно уже кричал им в спину. Второй раз решил, что их отбили, и полминуты лежал с этим.

Оба раза я ошибся, и оба раза потому, что достраивал по звуку картинку, которой не видел.

Наконец там ударили сразу с двух точек, и с левой кромки закричали.

Мимо промоины прошли по дну — быстро, не таясь, топоча. Наши шли вперёд, к выходу из балки.

Я узнал шаги Тимофея. Он один у нас ходил так, будто под ним не земля, а половица.

— Тимофей! — крикнул я в промоину.

Он не услышал.

Позже Тимофей сказал: он услышал. Перед ним оставалось полторы сотни шагов до большого поста; с ним по дну шёл двадцать один человек, ещё восемь Архип уже вёл по правой кромке.

Через минуту заработал Льюис.

Он работал коротко и с промежутками — по три и по четыре, — поверх большого поста, отсекая выход к дороге. Гаврила начал по чужой шапке.

Шапку должен был снять тот, кого видно.

Моя осталась под конём, а надо мной было только небо.

Значит, шапку снял кто-то другой.

Придумывать заново им ничего не пришлось.

Льюис отработал два раза по десять секунд и замолчал.

На выходе из балки кричали недолго.

Потом всё стихло. До Архипа оставался ещё почти час. Я лежал, слушал редкие шаги наверху и не знал, закончился бой или только отошёл дальше по балке.

Выбрался я через час с четвертью после падения, и выбрался не сам.

Меня нашёл Архип.

Он спустился в промоину сверху, по корням, так же тихо, как делал всё остальное, и оказался в двух шагах.

— Живой?

— Живой.

— Идти можешь?

Я попробовал. Нога, которую придавило конём, держала, но держала плохо.

— Могу.

— Тогда пошли, — сказал Архип. — Там тебя ждут.

Мы вышли по дну балки к выходу. По дороге лежало то, что осталось от этого часа с четвертью.

Большой пост был взят. Из двенадцати пятеро были убиты, двое ранены, пятеро сидели у подводы под охраной. При посте остались две подводы, две верховые и две упряжные лошади.

Наших было четверо раненых и один убитый, и убитого я знал по имени, потому что Тимофей два месяца назад заставил меня выучить всех четырнадцать.

Убитый лежал у самого узкого места — там, где лежал мой конь.

Убитого задело, когда он с тремя другими под огнём оттаскивал моего коня. Он не был из мартовского ядра. Он пришёл к нам в апреле, я говорил ему «ты» с мая, и это всё, что я про него знал.

Двое из пяти убитых чужих лежали на левой кромке, откуда по нам били. Там же распоряжался Тимофей.

Он поднял ладонь.

— Сейчас, — сказал он и договорил то, что говорил.

Потом подошёл.

— Конь?

— Убит.

— А ты?

— Ушибся.

— Ну и хорошо, — сказал Тимофей и повернулся, чтоб идти дальше.

— Тимофей.

— Ну.

— Кто дал знак Гавриле?

Он остановился.

— Архип, — сказал он. — Он вылез на правую кромку, снял шапку и махнул. Гаврила по нему и начал.

— Архип полез на кромку до того, как вы меня вытащили.

— Мы уговаривались, что ведёт Архип и что снимет шапку тот, кого Гавриле видно, — сказал Тимофей. — Тебя ему видно не было.

Он посмотрел на меня.

— Я с Архипом до этого поспорил, — сказал он. — Он хотел идти на правую кромку сразу, а я хотел сперва вытащить тебя.

— И?

— И он сказал, что покуда мы будем тебя вытаскивать, нас с левой кромки положат всех. Я его послушал, и он повёл.

— А ты?

— А я прикрывал, — сказал Тимофей. — Как ты и велел.

Он пошёл дальше, к раненым.

Точка сбора была за выходом из балки, у дальнего выгона.

Мы вышли туда к полудню. За три с лишним месяца такого перед нами ещё не было.

Там стояли не наши.

Их было десятка полтора, конных, и лошади под ними были другие — сытые, кованые, с чужой сбруей. Одежда на них тоже была не наша, и стояли они не так, как стоят люди, которые сидят на месте четвёртый месяц.

Гаврила уже разговаривал с ними и уже держал одного за пуговицу.

Их старший стоял в стороне и разговаривал с Архипом.

Я подошёл.

Он был лет тридцати, худой, обгорелый до черноты, и он ел хлеб — наш, наверное, кто-то дал.

Его взгляд прошёл по моей ноге, пустому месту на голове и отсутствующему коню.

— Ваши? — сказал он, кивнув на балку.

— Наши.

— Пост брали вы?

— Мои.

— Оба?

— Оба.

Старший дожевал.

— Как называется?

— Особый разъезд. При штабе.

— Не слыхал, — сказал он.

— И не должны были.

— Давно тут сидите?

— С марта.

— Всё время тут?

— Всё время.

— Кто у вас над вами?

— Штаб в Вёшенской.

— А над штабом?

— Окружной совет.

Он кивнул и полез в карман.

— Сколько у вас тут людей?

— Тридцать два было. Теперь тридцать один, из них четверо раненых.

— А по этой балке подвода пройдёт?

— Пройдёт. В двух местах надо покидать хвороста и в одном месте сажени три топкого.

— Сколько в ряд?

— В одну.

Пауза вышла короткой.

— Плохо, — сказал он. — Но лучше, чем ничего.

Донец оглянулся на своих.

— Мы передовой разъезд, — сказал он. — За нами идут. Сколько и когда — я вам не скажу, потому что мне самому говорят не всё. Знаю, что идут.

— Нам этого хватит.

— Хватит? — Он усмехнулся одной стороной рта. — Вам три с лишним месяца ничего не говорили, а теперь хватит?

— Нам три с лишним месяца никто ничего и не обещал, — сказал я. — Мы к этому привыкли.

Он перестал щуриться и дожевал хлеб.

— Тогда слушайте, что нужно. — Он стал говорить быстро и по делу. — Балку держать. Оба конца. И хворост кидать не потом, а нынче, пока светло, — чтоб подвода прошла с первого раза, а не разбирали на месте.

— Сделаем.

— И ещё. У вас тут дорога есть, низом, вдоль другой балки. Она чья?

— Ихняя. С первого числа.

— Она нам нужна.

— Она всем нужна, — сказал я. — Я её потерял неделю назад.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ну, — сказал он. — Значит, вместе и возьмём.

Больше мы в тот день не разговаривали. Четверых пленных с малого поста, пятерых с большого и двух раненых противника передали донцам. Их старший пересчитал всех одиннадцать и поставил двух конных на охрану.

К вечеру мы держали балку с двух концов: наши — со стороны Казанской, они — со стороны выгона. Хворост кидали до темноты, и кидали его все, включая раненых, которые могли сидеть и вязать.

Топких мест оказалось три, хотя Архип нашёл два. Третье обнаружили уже под вечер, когда пустили пробную подводу порожняком и она села на ровном месте, где сверху ничего не было видно.

— Это ключ бьёт, — сказал Архип, потрогав землю. — Он тут снизу. Его и в апреле не было бы видно.

Кидали до темноты и после темноты, при двух фонарях, и на этом третьем месте извели больше хвороста, чем на первых двух вместе.

Гаврила пересчитал свои патроны при мне.

— Двадцать девять, — сказал он. — Из девяноста четырёх.

— В двух дисках?

— В одном. Первый пустой, второй он мне подал после первой отсечки. — Гаврила кивнул на своего номера и поставил диск на колено. — Я нынче третий раз думаю, что зря вожу пустые.

— Не зря.

— Не зря, — согласился он. — Только глядеть на них тошно.

— Так не гляди.

— Так они ж пустые, — сказал Гаврила. — На пустые и глядишь.

— Много истратил.

— Много, — согласился он. — Зато выход закрыл. — Он подумал. — Стёпа, а ты знаешь, что я по Архиповой шапке начал?