К концу мая мы стали делать глупости.

Не крупные. Мелкие, из тех, что видны только своим: человек забывает сменить портянки и на третий день не может идти; на посту вместо двоих сидит один, потому что второй «сейчас придёт»; лошадь неделю не расковывают, потому что кузнец на другом конце участка, а съездить некогда.

Я сам за последнюю неделю два раза заснул сидя, и оба раза не заметил этого, и оба раза узнал об этом от Тимофея.

— Ты сейчас спал, — сказал он.

— Я думал.

— Ты думал с открытым ртом.

Хуже усталости было другое.

За май мы четыре раза поднимали людей по тревоге, и все четыре раза тревога выходила пустая: то разъезд, то чужой обоз, то один раз — стадо. А на пятый раз люди поднялись медленнее.

Я это видел и сделать не мог ничего, потому что единственное средство от этого — настоящее дело, а настоящего дела нам никто не собирался устраивать по нашему расписанию.

Двадцать девятого мая я обошёл участок и посчитал.

Людей — сорок один, вместе с разъездом. Из сорока одного здоровых — тридцать восемь. Патронов русских — тысяча шестьсот. Англицких — двести восемьдесят, из них сто сорок один в трёх дисках.

Максим сектора стоял на низкой дороге, у заболоченной балки, при двух своих номерах и трёх лентах. Четвёртую ленту так и не набили.

Льюис ночевал у Гаврилы в крайнем дворе; при расчёте были два полных диска. Третий полный и сто тридцать девять отдельных.303 лежали в маркированном ящике на дальнем посту, в сухом углублении под накатом.

Низкая дорога была та самая, из-за которой всё и держалось. Она шла от юга вдоль балки, выходила к нашей переправе и была единственной, по которой могли пройти подводы. Высокий берег с тропой был короче и суше, но по нему проходил только человек и конь без груза.

Если бы с юга кто-то шёл, он шёл бы низом.

Мы держали низ.

Это я сказал в мае вслух — и в штабе, и при своих, — и с тех пор у нас все знали: низкая дорога главная, а высокий берег так, тропинка.

Я сам это устроил. Я сам это и объяснил.

Тридцать первого стало тихо совсем, и Архип этой тишине не поверил.

— Их нету, — сказал он, вернувшись с той стороны балки. — Со вчерашнего вечера нету. Ни разъездов, ни дымов.

— Ушли?

— Кто ж их знает.

— Твоё слово?

Архип помолчал.

— Моё слово — что они не ушли, а перешли, — сказал он. — Только куда, я не видал.

— Ты хоть куда смотрел?

— За балку смотрел. Вниз по балке на три версты смотрел. Выше мельницы не ходил.

— Почему?

— Потому что выше мельницы днём открыто, а ночью я туда не успевал.

Он заранее назвал место, куда не дошёл, и не стал прикрывать пробел догадкой.

Я это услышал и не сделал ничего.

Первого июня, в четвёртом часу утра, я пошёл по низкой дороге к дальнему посту, потому что смена оттуда не пришла второй раз за неделю.

Со мной шли Тимофей и трое.

Дошли мы до третьей версты.

На третьей версте по нам ударили с той стороны балки, ударили не густо и не в упор, но ударили сразу с двух мест, и с двух же мест ударили по дороге впереди — там, где она сужается между балкой и старым тыном.

Мы легли.

Пролежали минуту, слушая, и минута эта сказала больше, чем весь предыдущий месяц.

Их было не двадцать и не тридцать. Они били по дороге, а не по нам: держали её всю, от третьей версты до самого поворота. И держали её с той стороны балки, куда мы не могли перейти, потому что балка была заболочена, а брода в ней не было на две версты в обе стороны.

Низкую дорогу закрыли за одну ночь.

— Пост, — сказал Тимофей.

Дальний пост был впереди, за сужением. При нём стоял Максим; всего на посту было восемь человек, включая обоих номеров.

Он был отрезан.

Обошли высоким берегом и вышли к посту сзади, и к посту мы вышли не первыми.

Первым туда добрался Гаврила — он ночевал у крайнего двора, в версте, и, услышав стрельбу, поднял своего номера и пошёл не к нам, а туда, где, по его расчёту, было хуже.

Когда мы пришли, он уже вывел людей со старого места и посадил их за тыном. Льюис и два диска были при расчёте. Третий диск и маркированный ящик остались в углублении у старого поста: спуск к нему уже простреливался, а свободных рук для ещё одной ноши не было.

— Двое, — сказал он вместо здравствуй.

— Убитые?

— Один. Второй в живот.

В живот — это значило, что нести и что нести быстро нельзя.

Кроме этого было ещё трое зацепленных: один легко в плечо, один в икру без кости, один в руку с перебитой костью. По этой тропе двоим последним нужны были носилки: там здоровый держался обеими руками.

Максимовский расчёт был цел. Оба номера сидели у пулемёта и смотрели на нас так, как смотрят люди, которым уже сказали, что дорога закрыта.

— Стрелял? — спросил я.

— Две сотни, — сказал первый номер. — По той стороне, наугад.

— Толк?

— Никакого.

— Ленты?

— Две полные. В третьей полсотни.

Я посмотрел на балку, на ту сторону, на серые кусты.

— Больше не стреляй, — сказал я. — Ни разу.

— Так они ж…

— Они за балкой, и до тебя им двести саженей. Ты их не достанешь, а они по твоим вспышкам достанут.

Тимофей уже расставлял людей и отправлял двоих назад по тропе с носилками. Моего приказа он не ждал; я повернулся к высокому берегу.

Раненный в живот лежал у тына и был в сознании, и это было плохо, потому что он всё понимал.

— Далеко нести? — спросил он.

— Полторы версты.

— По тропе?

— По тропе.

Он полежал.

— Вы меня там уроните, — сказал он.

— Не уроним.

— Уроните, — сказал он спокойно. — Я эту тропу знаю. Вы меня несите и не слушайте, чего я по дороге буду говорить. Я, когда больно, дурное говорю.

Он потом всю дорогу и правда говорил дурное, и его никто не слушал, потому что он сам просил.

— Степан Тихонович, — сказал Тимофей. — Тропа.

Я пошёл смотреть тропу.

Тропа по высокому берегу была одна и была плоха. Она шла над обрывом, местами в две ступни шириной, с осыпью, и на ней в трёх местах приходилось идти боком.

Для здорового человека — четверть часа. Для носилок — час с лишним.

Я прошёл её всю, до крайнего двора, и вернулся, и на возврате понял главное: там, где тропа выходит к крайнему двору, она сужается до прохода между тыном и стеной сарая, и этот проход — шириной в подводу, и он один.

Кто пройдёт первым, тот и держит.

Обратно я шёл, считая.

Носилок трое. На каждые носилки по два человека, а на плохих местах по четыре. Раненый в живот идёт медленнее всех. От поста до крайнего двора — версты полторы.

Выходило час двадцать. При удаче — час.

— Час двадцать, — сказал я Тимофею.

— А они?

— А они уже обходят.

Это было видно и без разведки: тот, кто закрыл дорогу с той стороны, не станет сидеть, если у него есть возможность перейти балку выше, у мельницы, и выйти нам в спину по нашему же высокому берегу.

Верхом от мельницы до крайнего двора — минут сорок.

Максим со станком весил без малого четыре пуда.

Его несли четверо, не разбирая, и на первом же узком месте тропы они встали: вчетвером там не пройти, а двое на боковом ходу не удержат собранный станок над осыпью. Снять тело со станка, слить воду и поделить ношу означало найти ещё руки и отдать те самые двадцать минут, которых у нас уже не было.

Мы потеряли на этом десять минут.

— Бросай, — сказал я.

Первый номер повернулся ко мне.

— Это сотенный пулемёт.

— Знаю.

— За него с меня спросят.

— С тебя спросят за него, а с меня за вас, — сказал я. — Бросай.

— Погоди, — сказал Лукьян.

Он стоял чуть в стороне, у тына, со своей берданкой, и я не заметил, когда он подошёл: он был во второй смене и должен был спать в крайнем дворе.