— Ты чего тут?

— Проснулся, — сказал Лукьян.

Он подошёл, посмотрел на Максим, посмотрел на узкое место, потом повернулся и посмотрел назад, туда, где тропа выходила к проходу между тыном и сараем.

— Степан. Сколько тебе надо?

— Час.

— А до мельницы им сколько?

— Сорок минут. Может, тридцать пять.

Лукьян постоял, считая, и считал он медленно, шевеля губами.

— Не сходится у тебя, — сказал он.

— Не сходится.

— На сколько?

— На двадцать минут. Может, на полчаса.

Он кивнул, как будто ему подтвердили погоду.

— Двадцать минут этот проход и держит, — сказал он. — Ежели там кто сядет с этой машинкой.

Я молчал.

Молчал я потому, что уже сам сосчитал то же самое, и потому, что не мог этого сказать вслух, и потому, что всякий, кто сядет в тот проход, из него не выйдет: за проходом обрыв, а перед проходом чистое место в полсотни шагов.

— Я не приказываю, — сказал я.

— Я знаю, что не приказываешь, — сказал Лукьян.

— Я и не попрошу.

— И этого не надо.

Он поставил берданку прикладом в землю.

— Тут вот в чём дело, — сказал он спокойно и не спеша, как говорил всегда. — Ты можешь послать любого, и любой пойдёт, потому что ты старший. А после у него баба останется. У Гаврилы баба, у Тимофея баба и трое, у номера ихнего — мать. Я всех тут перебрал, покуда шёл.

— Лукьян.

— Дай сказать. — Он не повысил голоса. — А у меня в Еланской пустая хата и печь нетопленая. Я про это тебе в марте говорил, и ты тогда не переспросил, и мне это понравилось.

Он повернулся к первому номеру Максима.

— Ленты полные?

— Две. В третьей полсотни.

— Покажи, как заряжать.

Показывали три минуты.

Он слушал, кивал, один раз переспросил и один раз сделал сам.

— Понял, — сказал он.

— И одно, — сказал первый номер. — Ежели заест — не дёргай. Открой крышку, вынь ленту и заложи заново. Уйдёт минута.

— Минута есть, — сказал Лукьян.

Потом снял с плеча берданку и подал её мне.

— Возьми. У неё восемь пулевых и один дробовой. Дробовой я на утку берёг, а утка нынче не полетит.

Я взял.

— Лукьян.

— Ну.

— Двадцать минут, — сказал я. — Не больше. Как пройдут последние носилки — уходи. Тропа за тобой будет свободна.

Он не отвёл глаз. Полного счёта я так и не произнёс.

— На всё воля Божья, — сказал он.

Он оглянулся на четверых, тащивших Максим, и сказал им деловито:

— Ставьте не в проходе, а за тыном, слева. Из прохода меня с той стороны увидят, а из-за тына не увидят, покуда я не начну.

Они поставили, где он сказал.

Потом перекрестился — коротко, в два движения, будто отряхнул с себя дорогу, — и пошёл к проходу, и четверо потащили за ним Максим, и Максим больше не задерживал колонну, потому что он шёл в другую сторону.

Мы уходили тропой час десять.

Первыми пустили носилки, за ними — тех, кто шёл сам, последними — четверых с винтовками. Так поставил Тимофей, и поставил он это без меня, пока я ходил смотреть проход.

На втором узком месте у нас чуть не сорвался человек.

Он нёс задний конец носилок, оступился, и его удержали за пояс двое сразу, и все трое с полминуты стояли над осыпью и не двигались, и носилки стояли поперёк тропы, и раненый в них молчал.

Потом пошли дальше.

На узких местах носилки передавали из рук в руки, и на третьем таком месте раненый в живот начал говорить, и говорил он громко и не по делу, и его никто не останавливал, потому что останавливать было нечем.

Гаврила шёл предпоследним, с Льюисом на плече, и не оборачивался.

Тимофей шёл последним.

Максим заговорил, когда мы прошли примерно половину.

Он бил короткими, с промежутками — так, как бьёт человек, которому три минуты назад показали, как это делается, и который слушался того, что ему показали.

Я остановился.

— Иди, — сказал Тимофей сзади.

— Я слушаю.

— Ты не слушаешь. Ты считаешь, сколько ему осталось лент.

Я пошёл дальше.

Он бил ещё минут десять. Потом были два длинных промежутка — по полминуты, и я знал, что это значит: он ставил вторую ленту, и ставил её сам, и ставил долго, потому что учили его три минуты.

Потом он бил снова.

Последние носилки прошли проход у крайнего двора. Тимофей не дал колонне остановиться и отвёл её ещё на триста шагов, за поворот, в неглубокую лощину. Только там я обернулся.

Отсюда до прохода было триста шагов, и за поворотом ничего не было видно.

Я стоял.

— Нет, — сказал Тимофей.

— Я не сказал ни слова.

— Ты повернулся.

— Там триста шагов.

— Там триста шагов и двадцать человек за поворотом, — сказал Тимофей. — И у тебя тут трое носилок, из которых один не доедет, если мы встанем ещё на четверть часа.

Я стоял.

— Степан Тихонович. — Он взял меня за рукав повыше локтя — так, как в марте на майдане брал отец. — Он тебе двадцать минут дал. Ты их сейчас потратишь на то, чтоб сходить и убедиться.

Максим оборвался на середине очереди.

Больше он не заговорил.

Мы пошли.

На высокий берег вышли к семи утра.

Пересчитались.

Живых сорок один минус двое: тот, что погиб на посту, и Лукьян. Тридцать девять.

Здоровых осталось тридцать два. Нестроевых — семеро: трое прежних и четверо раненых сегодня, из них тяжёлых двое.

Максим сектора — потерян со станком и неизвлечённым остатком от пятисот пятидесяти патронов, с которыми Лукьян остался у прохода.

Льюис и оба номера — при нас. При них два полных диска, девяносто четыре. Третий полный диск и маркированный ящик — сто восемьдесят шесть.303 — остались у потерянного поста.

Низкая дорога — не наша.

Тимофей всё это записал углём на доске, потом сел рядом со мной и сказал то, что должен был сказать:

— Тебе это теперь объяснять в штабе.

— Надо.

— И объяснять, отчего мы стояли на низкой, а не на обеих.

— Оттого, что на обе людей не было.

— Это правда, — сказал Тимофей. — Только тебе не поверят: ты в мае сам говорил, что низкая — главная.

— Говорил.

— И ты её потерял.

— Потерял.

Он посидел.

— Я с тобой поеду, — сказал он.

Я сидел на бугре и смотрел вниз, на балку и на дорогу за ней, и дорога была видна вся, до самого поворота, и по ней уже ходили.

Ходили не таясь.

Значит, они там останутся.

Значит, если с юга кто-то и пойдёт — низом он не пройдёт. А высоким берегом не пройдут подводы. А без подвод не ходит ничего, что имело бы смысл ждать.

Всё, на чём я держал слово с двенадцатого мая, лежало теперь внизу, за балкой, и по нему ходили чужие.

Тимофей сидел рядом и ни разу не назвал низкую дорогу.

Гаврила к вечеру один раз выругался и больше вниз не смотрел.

Ко мне подсел Архип.

Архип сел молча и пять минут правил ножом сломанный ноготь.

— Дядя Степан, — сказал сзади Мишка.

Он пришёл из Затонского с утренним словом и всё уже видел сам.

— Что.

— Про дядю Лукьяна правда?

— Правда.

Он постоял.

— А он мне обещал показать, как силки ставить, — сказал Мишка. — В воскресенье.

Он покраснел, отошёл и до вечера сидел у лошадей.

Архип дождался, пока он отойдёт.

— Пойду, — сказал он.

— Куда?

— На юг.

Я повернулся.

— Один?

— Один. Вдвоём я пойду вдвое медленнее и вдвое приметнее.

— Что искать?

Архип пожевал ус.

— Ты мне скажи, чего ты хочешь, — сказал он. — А я тебе скажу, что я могу.

Я подумал.

— Я хочу знать, есть ли на юге дорога, по которой могут пройти подводы, и по которой они сейчас не ходят.

— Такая есть всегда.

— Тогда — по которой могут пройти чужие подводы, — сказал я. — Не их. И не наши.

Архип посмотрел на меня очень внимательно, и я подумал, что вот сейчас он спросит.

Он не спросил.

— Понял, — сказал он. — Теперь слушай, что я могу. Я могу набрать вёрст сорок в круг, поглядеть три брода и две дороги и вернуться. Дней шесть, ежели повезёт. Восемь, ежели не повезёт.