— Не видал, — сказал я осторожно.

— Он с германской с тобой в одной сотне был, — сказал отец, и я услышал в этом не подсказку, а проверку. — Он тут. И не он один.

Он полез наверх, потом остановился.

— Ты нору-то забей как следует, — сказал он. — И корягу разверни. Она у тебя лежит поперёк, будто её положили.

Днём четвёртого Гаврила пришёл сам, на гумно, будто за соломой.

Коренастый, ниже меня на полголовы и шире в плечах, чуб из-под шапки чёрный и кучерявый, и когда он усмехнулся, стало видно, что зуба спереди нет.

— Живой, — сказал он вместо здравствуй. — А мне сказали — отпели. Да и я успел.

— Отпели, да не дослужили.

— Вот и я говорю: попу деньги плочены, а покойник ходит. Непорядок.

Он бросил вилы к стенке, сел на солому и вытянул ноги.

— Солому дашь?

— Бери.

— Я не за соломой.

— А чего тогда спрашивал?

— Чтоб ты сказал.

— Ну, — сказал он. — Показывай.

— Что показывать?

— Стёпа. — Он поглядел на меня снизу вверх, и лицо у него было весёлое, а глаза — нет. — Обоз обчистили в ночь на воскресенье. Часового связали портянкой. Я тебя, брат, четыре года в одной сотне видал. Ты когда-нибудь кого-нибудь просто так по голове бил?

Я молчал.

— И постромки взял, — сказал Гаврила с укоризной. — Постромки-то зачем? Постромки — они хозяйские.

— Не на чем было нести.

Он свистнул сквозь щербину — коротко, будто удивился лошади.

— Значит, всё-таки ты.

— А если не я?

— Тогда я нынче зря шёл через полхутора с вилами, — сказал Гаврила, — и завтра будут говорить, что Гаврила у Беркутовых солому таскает. Мне такого не надо. Репутацию берегу.

Мы пошли в балку не сразу, а после обеда, порознь, и сошлись у трёх верб. От развилки спустились по закраине к одинокой вербе.

Гаврила сел на корточки над открытым подмывом, вынул одну винтовку, обтёр рукавом, снял затвор, поднял ствол к свету, заглянул с казны и вернул затвор на место — всё это он проделал раньше, чем я успел ему что-нибудь сказать.

— Мушка сбита, — сказал он. — Пока мушку не выправим, дальше полусотни шагов ей верить нельзя.

Он положил её и взял вторую.

— Эта хорошая. — Он подержал её на руках, как держат ребёнка, которого дали ненадолго. — Патроны?

— Сто двадцать.

Гаврила помолчал. Щербина исчезла за сжатыми губами.

— Сто двадцать, — повторил он. — Стёпа, ты хоть понимаешь, что это?

— Понимаю. Это два раза отбиться и один раз уйти.

— Это один раз, — сказал Гаврила. — Второго не будет: после первого нас найдут.

Он положил винтовку рядом со второй, подтянул к ложам постромку и не сразу отнял руки.

— Стёпа. А с теми шестью что?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Так. Я не пойду.

Гаврила смотрел на меня долго.

— Я думал, ты пойдёшь, — сказал он. — Я, дурак, полночи думал, как тебя не пустить.

— Придумал?

— Придумал. Оглушить и в погреб.

— Не понадобится.

— Вижу, — сказал Гаврила и отвернулся.

— Значит, надо, чтобы не нашли.

Гаврила стряхнул со штанов приставшую солому и посмотрел на воду.

— Один ты этого не сделаешь.

— Знаю.

— Нет, — сказал Гаврила. — Ты не знаешь. Ты только что понял. Это разное.

Я не стал спорить.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Не толпа. Трое-четверо, которые умеют молчать и умеют ходить ночью.

— Архип, — сказал Гаврила сразу. — И Тимофей.

— Придут?

— Придут послушать, но согласятся или нет вопрос уже другой.

— Что за люди?

Гаврила поглядел на меня искоса.

— И этого не помнишь?

— Приложило.

— Крепко тебя приложило. — Он поскрёб под шапкой. — Архип ещё японскую прошёл. Молчун, руки золотые, а на язык будто замок повешен. Тимофей помоложе, из грамотных: читать умеет и любит, чтоб все про это знали. Оба на хуторе. Оба сидят по дворам. И обоим оно уже поперёк горла.

— Мне пока хватит послушать.

Он поднялся, отряхнулся.

— Ходить к ним нельзя, — сказал я. — Ни тебе к обоим, ни мне ни к одному. Двое зайдут в три двора — к вечеру про это будут знать в правлении.

— И как?

— Ты пойдёшь к Архипу. Один. Днём и за делом.

— За каким?

— За долгом. Ты ему должен?

Гаврила подумал.

— Должен.

— Вот и хорошо.

— А Тимофей?

— К Тимофею пойдёт Настя. У них баба хворает, а у нас травы, что Полина приносила. Настя отнесёт и скажет одно слово. Она больше и не скажет.

— Девку впутываешь.

— Она уже впутана, — сказал я. — Со вчерашнего дня. Я её впутал не сегодня и не в это.

Гаврила посмотрел на меня непонятно.

— Ты переменился, — сказал он.

Земля подо мной на секунду стала неровной.

— Приложило, — сказал я.

— Оно и видно. — Он поднял вилы. — Раньше ты сперва делал, а после думал. Скажи где меня также приложить могут, я тоже хочу.

Он пошёл наверх и уже с края обернулся.

— Когда?

— Завтра. Как стемнеет.

— Место?

— В овраге за кладбищем. Пусть идут порознь и с разных концов. И пусть каждый придумает, зачем он там, — на случай, если спросят.

— А ты придумал?

— Я хожу к воде, — сказал я. — У меня голова.

Гаврила негромко свистнул сквозь щербину и ушёл.

Я забил нору, развернул корягу вдоль и поднялся наверх последним.

С бугра было видно хутор: два порядка куреней, дым из четырёх труб и одна из подвод у правления. Её поставили туда утром, и с тех пор она не двигалась.

До темноты оба приглашения дошли. Гаврила прошёл мимо гумна с пустой верёвкой на плече и, не заходя во двор, бросил через плетень:

— Архипу сказал. Место и время он слышал. Больше ничего.

Настя вернулась от Тимофеевых без узелка трав.

— Передала. Он выслушал.

— Что ответил?

— Ничего.

Значит согласия у меня не было. Только назначенный срок.

Шестерых пока не тронули. Ни утром, когда вышел срок, ни днём. Пока не тронули.

Овраг за кладбищем начинался сразу за последними крестами и шёл вниз, к воде, забирая влево.

Третьего меня вывел сюда обходной путь, но сегодня я вернулся проверить место: прошёл по верхней кромке и спустился к терновнику.

К вечеру пятого марта я пришёл первым и сел на середине склона, у куста терновника, — так, чтобы видеть оба конца оврага и чтобы меня самого пришлось искать. На спуске левый бок стянуло под рёбрами, но сидя боль отпускала.

Сидел я долго. Стемнело рано, небо затянуло, и по кладбищу тянуло сырым: за два дня погода переломилась, снег на солнечных боках сошёл, и ночью подмерзало не так крепко, как раньше.

Гаврила пришёл сверху и не скрываясь.

— Стёпа!

Я не отозвался.

— Стёпа, ты тут? Я ж вижу, что тут.

— Ты меня видишь?

— На арапа взял. — Он спустился, отдуваясь, и сел рядом. — Ты бы ещё в могилу залез.

— Тише.

— Да тихо я, брат, я и шёпотом орать могу.

Он вытянул ноги и поскрёб каблуком мёрзлую землю.

— Ну и место ты выбрал, — сказал он. — Кладбище. Люди подумают, мы покойников считать ходим.

— Пусть думают.

— Так их же меньше стало, — сказал Гаврила. — Считать неинтересно.

Он сказал это и сам сморщился от плохой шутки, будто откусил кислого.

Архип появился без единого звука.

Ни шаг, ни осыпь Архипа не выдали. Он просто стоял на склоне выше нас — сухой, среднего роста, седой, с длинными висячими усами. Я поднял глаза только тогда, когда он загородил светлую полоску неба.

— Сидите, — сказал он.

Голос был тихий и без какого-либо интереса.

— Давно стоишь?

— С Гаврилиного крику.

Архип спустился, присел на корточки, вынул из кармана роговую табакерку, стукнул по ней ногтем и потянул понюшку — сперва в одну ноздрю, потом в другую. Всё это заняло у него столько же времени, сколько у другого заняло бы «здравствуйте».

— Ты вот что, — сказал он мне. — Ты сюда больше не ходи.