— Не сказал.

— А ты не спросил?

— Спросил. Он сказал: «Придут — сам скажу».

— А про раненого сказал, откуда тот?

— Не сказал.

— А ты?

— А я не спрашивал, — сказал Мишка. — Мне велели три вещи. Я и не лез.

Тимофей повернулся ко мне.

— Он не выдумывает, — сказал он. — Выдумывающий всегда знает больше, чем ему велели.

Он повернулся к Мишке.

— Последнее. Человек, которого он привёл. Ты его видел?

— Видел. Издали.

— Опиши.

— Раненый в плечо и в ногу. Лежал на подводе. Не наш: одёжка не наша и сапоги не наши. — Мишка подумал. — И коня рядом вели не нашего. Конь хороший.

— Он говорил?

— Он говорил, только я не слышал. Он с дядей Архипом говорил, а меня отослали.

Тимофей посмотрел на меня.

— Ну? — сказал он.

— Годится, — сказал я.

— Ты про главное не спросил, — сказал Гаврила.

— Про что?

— Про когда.

— Мишка, — сказал Тимофей. — Дядя Архип говорил, когда?

— Не говорил.

— А про раненого — говорил, когда тот вышел?

— Не говорил.

Гаврила сел на землю.

— Выходит, опять не знаем, — сказал он.

— Не знаем, — сказал я. — Зато знаем дорогу. За три с лишним месяца это первый раз, когда мы знаем дорогу и не знаем часа. Раньше было наоборот.

С тылового поста прислали ещё одну короткую весть: раненого перевязали, погрузили на подводу и отправили в перевязочный пункт. Имени в донесении не было.

Архип пришёл сам к пятому часу утра.

Он пришёл пеший, как ушёл, и был он серый от пыли и худой, и первым делом сел, и первое, что он сказал, было:

— Дайте попить и не спрашивайте пять минут.

Ему дали. Он выпил, посидел и сказал:

— Теперь спрашивайте.

Мы сели вокруг него на землю, и он взял прутик и стал чертить прямо по земле.

— Вот Дон, — сказал он. — Вот наш берег. Вот низкая дорога, которая теперь ихняя.

Он провёл линию.

— Вот сюда я ходил. Сорок вёрст ходу набралось. Три брода поглядел. Верхний не годится, там вода стоит высоко. Средний годится для конного, для подводы — нет. Нижний, где два камня, годится для всего.

— Он охраняется?

— Он не охраняется, — сказал Архип. — Он просто никому не нужен, потому что от него дорога никуда не идёт. От него идёт балка, а балка с виду глухая.

Он прочертил вторую линию.

— Балка не глухая. Она сквозная. Я по ней прошёл всю, от начала до конца, и вышел на дальний выгон за Казанской, и мне на это ушло четыре часа.

— Подвода пройдёт?

— Пройдёт. В два места надо покидать хвороста, и там сажени три топкого, но пройдёт. Я мерил палкой.

— А посты?

Архип поставил две точки.

— Тут и тут. Один на выходе, у выгона, — этот большой, человек двенадцать, и при них две подводы. Второй в середине балки, на повороте, — этот маленький, четверо, и они там сидят не для того, чтоб держать, а для того, чтоб глядеть.

— Как ты мимо них прошёл?

— Ночью, по дну, — сказал Архип. — Один. Вчетвером я бы не прошёл.

— И назад так же?

— Назад иначе. Назад я шёл поверху по кромке и вёл лошадь с раненым, а с лошадью по дну не пройдёшь.

— И тебя не видели?

— Меня видели, — сказал Архип спокойно.

Мы все повернулись к нему.

— Один видел. С малого поста, ночью, в трёх верстах от балки. Окликнул. Я не отозвался. Он выстрелил один раз и больше не стрелял.

— И что теперь?

— Теперь они знают, что ночью кто-то прошёл с лошадью. Один. С той стороны на эту. Больше они не знают ничего, а один человек с лошадью — это не тревога.

Он подумал.

— Только этот один у них теперь в голове сидит, — добавил он. — И ежели мы нынче полезем, они его вспомнят.

Он положил прутик.

— Теперь про человека.

Мы замолчали.

— Я его нашёл на третий день, у среднего брода, в кустах, — сказал Архип. — Он лежал двое суток. Конь при нём стоял, а он не мог сесть.

— Кто он?

— Разведка. Донская. С юга.

— Он тебе сказал?

— Он мне сказал не сразу. Он сперва решил, что я красный, а после — что я мародёр. — Архип снова взял прутик. — Мы с ним часа полтора разговаривали, покуда он поверил.

— И что он сказал?

Архип помолчал.

— Он сказал, что идут, — сказал он. — Что конная группа идёт с юга и что она уже близко. Что у них было дело третьего дня, и что после этого дела он ушёл с двумя и потерял обоих.

Никто ничего не сказал.

— А когда? — спросил Гаврила.

— Вот этого он не сказал, — ответил Архип.

— Не сказал или не знает?

— Не знает. — Архип посмотрел на Гаврилу. — Он лежал двое суток в кустах. Он и день недели у меня спрашивал.

Гаврила сел обратно.

— Он ничего не знает про час, — сказал Архип. — Он знает, что идут, и он знает, откуда. Больше ничего.

Я сидел и смотрел на чертёж на земле.

Ничего из того, что я помнил, тут не помогало. Я не знал этой балки. Я не знал этого брода. Я не знал ни одного из тех двух постов, и, если бы я всю ночь вспоминал книжки, я не вспомнил бы ни одной строки, которая бы мне сейчас пригодилась.

А человек, который сходил и посмотрел, знал всё это на память и мог начертить прутиком по земле.

— Архип, — сказал я.

— Ну.

— Я иду по твоему.

Он поднял голову.

— Я не спорил, — сказал он.

— Ты не спорил. Я говорю вслух, чтоб все слышали. Дорогу выбрал ты, и я по ней пойду, и, если она окажется плохая, спрос будет с меня, а не с тебя.

Архип пожевал ус.

— Она не плохая, — сказал он. — Она узкая.

— Узкая — это сколько?

— На дне местами в две подводы. А в двух местах — в одну.

— И там же топкое?

— Там же.

— Значит, ежели нас в этих двух местах прижмут, мы не разойдёмся.

— Не разойдёмся, — сказал Архип. — Оттого и говорю: узкая. Я не говорю «хорошая». Я говорю: другой нет.

Дальше говорили о деле, и говорили быстро.

Балка была сквозная, и по ней могли пройти подводы: через неё можно и встретить, и провести. Пока на выходе сидели двенадцать человек, а в середине четверо, балка оставалась мешком.

— Двенадцать и четверо, — сказал Тимофей. — Нас тридцать девять, из них здоровых тридцать два.

— И низкая дорога у них за спиной, — сказал я. — Они оттуда достанут за час.

— Значит, час.

— Значит, час, — сказал я. — Час на то, чтоб снять оба поста и открыть балку. И после этого держать её открытой столько, сколько понадобится, а сколько понадобится — не знает никто.

Гаврила поднял руку, как в школе.

— Стёпа. А если они не придут?

— Тогда мы час подержим пустую балку и уйдём.

— И всё?

— И всё, — сказал я. — И это единственный ответ, который у меня есть, и я его нынче говорю при всех, чтоб потом никто не сказал, что не слышал.

— А кто им скажет, что она открыта? — спросил Тимофей.

Я остановился.

Это был тот самый вопрос, которого я себе за всё утро не задал, и он был главный.

— У нас с ними нет связи, — сказал Тимофей. — Мы не знаем, где они и когда пойдут. Мы можем снять оба поста и держать пустую балку сутки, а они в это время будут в двадцати верстах и про нас не услышат.

— Раненый, — сказал Архип.

— Что — раненый?

— Он знает, где их искать. Он мне сказал, куда идти, ежели я захочу их встретить. Я не пошёл, потому что вёл его.

Тимофей повернулся к нему.

— И ты молчал?

— Я не молчал, — сказал Архип. — Меня не спрашивали. Меня спрашивали про балку.

— Куда идти? — сказал я.

— От выгона за Казанской ещё вёрст двенадцать на юг. Там сторожевые. Он сказал: кто дойдёт, пусть скажет слово. И слово он мне дал.

— Ты его помнишь?

Архип посмотрел на меня.

— Я его записал, — сказал он и вынул из-за пазухи вторую бересту.

Разошлись по делам в шестом часу.

Тимофей взял на себя средний пост — тот, что в середине балки, четверо. Гаврила со своим номером — выход, но не на выход, а выше, на кромку, откуда простреливается всё дно.