Отступать не собираюсь. Когда Ваня отшучивается в духе: а что случилось? Где?

Цыкаю и прищуриваюсь, продолжая удерживать его предплечье.

— Шутки не помогут, дорогой. Я не слепая. Говори.

Ваня отводит взгляд в сторону и молчит. Ясно. Мне бы хотелось, чтобы все было иначе, но… ясно.

Обняв его, я утыкаю нос в плечо и, когда получается справиться с подступившими слезами, шепчу тихо:

— Вань… я знаю, что мы с твоим отцом, скорее всего, тебя сильно разочаровали…

— Э… что?

— Развод, — хмыкаю тихо, — Я тоже никогда не думала, что это слово прозвучит в нашей семье, но… так бывает. Жизнь — это не всегда то, как мы себе ее в голове нарисовали. Порой она решает без нашего участия. Только это, я тебе клянусь! Ничего не значит. Мы с отцом не сразу, но сможем выстроить нормальные отношения между нами. Что касается тебя? На тебя, поверь, наше расставание не повлияет вовсе. Ну… разве что, теперь будет не один дом, а два, где тебе всегда будут рады. И подарки… их станет гораздо больше.

Мда-а-а…

Краснею, когда понимаю, в какую «не ту» степь меня несет, конечно. Какие подарки?! Бред. Ему же не восемь лет, когда он еще не понимает, и гостинцами можно сгладить все неприятные моменты. Нет. Ваня у нас почти уже мужчина, и это явно не тот аргумент, который способен его успокоить.

Дура ты, Дашуля, дура.

Жмурюсь и роняю тихо:

— Черт, прости… говорю глупости. Я просто… хочу, чтобы ты понимал: мы с отцом тебя любить меньше не станем. Ты навсегда останешься нашим сыном, и мы будем рядом… несмотря на то, что мы со Славой больше не вместе. Понимаешь?..

Помедлив, Ваня вздыхает, потом обнимает за плечо и кладет голову поверх моей. Рост уже позволяет.

— Понимаю, мам. И ты можешь не париться. Дело не в этом.

— Не в этом? — удивленно поднимаю глаза, а когда мы сталкиваемся, сын отводит их сразу же и отходит на шаг.

Краснеет. Запускает руку в волосы и старательно разглядывает гору белых тарелок в навесных шкафах кухни. Не нравится мне все это…

— Так. Что происходит?!

Ваня вздыхает. Он присаживается на высокий стул рядом со столом, запускает пальцы в волосы и мотает головой.

— Я переживаю из-за развода, ты не так поняла.

— Вань!

Снова вздыхает, потом отстраняется, уперевшись спиной в низкую сидушку стула, и складывает руки на груди. Пару мгновений молчит, словно подбирает слова, а когда начинает говорить, я понимаю — действительно ведь подбирал.

— Мам, послушай… в моем классе почти у всех родители развелись, так что я знаю, что это… кхм, бывает. Мне бы действительно хотелось, чтобы развод обошел нашу семью стороной, но… я тебя поддерживаю в твоем решении. Ты же знаешь.

— И…

— Со мной все нормально, — почесав щеку, он бросает взгляд на меня, только снова сразу его уводит перед собой, — Не пытай сейчас, ок? Просто я… кхм, кое-что узнал. Вас не касается.

— А кого касается?

— Меня.

— Тогда…

— Мам… — устало вздохнув, Ваня все-таки смотрит мне в глаза, а следующие слова произносит тихо, — Ничего серьезного, я тебе клянусь, но… пока я не готов об этом говорить… ни с кем. Даже с тобой. Прости.

Мне это не нравится. У нас с Ваней всегда складывались доверительные отношения, и кто бы знал, каких трудов стоило их выстроить именно такими! А теперь что?! Да и потом! Гребаные тайны всегда приводят к плохим последствиям! Нет! Мне все это не нравится!

Однако…

В этот момент я понимаю, что если хочу сохранить то, что, как сама сказала, с таким трудом выстраивала, давить на него в данный момент — самая худшая затея из всех. Нельзя. Есть риск добиться не откровенности, а напротив. Жесткого отторжения и максимальной закрытости.

Нельзя.

Мне приходится прикусить себе язык, взять остатки сил воли и улыбнуться:

— Хорошо, — я кладу ему руку на плечо и сжимаю его, — Я не стану тебя насиловать, конечно, но хочу, чтобы ты знал…

— Ты всегда рядом. Я знаю, ма. Спасибо.

На его губах появляется слабая улыбка, но глаза… в них непроглядная темень и сплошные обвалы, из-за которых мне самой больно. Даже его улыбка не может меня успокоить. Скорее, напротив, если честно. Становится только тревожнее…

Проводив меня до машины, Ваня стоял, пока я не уехала. Улыбался. Больше мы не поднимали ту тему, хотя она все равно острым томагавком висела над головой. Тогда я решила зайти, так сказать, с другого конца.

Когда я приехала, дома у Алены меня ждала целая поляна. Это было удивительно. Разглядывая угощения с приподнятыми бровями, я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы моя подруга… готовила.

Странно…

Кошусь в ее сторону. Обычно одетая даже дома во что-то дерзкое и независимое, сейчас Алена облачилась в легкое платье с крупными цветами, будто бы нарисованными акварелью. Красиво. Ее волосы не жестко выпрямлены, как однородное полотно, а имеют летящую структуру. Крупные завитки, как будто она только что пришла с пляжа. Еще и песню напевает!

Хм…

О том, когда в последний раз Алена что-то пела, я могу вспомнить еще с большим трудом, чем момент с ее готовкой.

Сталкиваюсь взглядом с Алиной. На ней тоже вместо привычных, темных цветов… что-то розовое? Ее волосы, окрашенные на этот раз в пепельно-розовый, убраны наверх в пучок. Пряди небрежно обрамляют лицо, на котором нет ни грамма раздражающего макияжа, который Алена так ненавидит. Говорит, что Линка ее красится, как будто хочет победить в конкурсе на звание лучшего енота столицы с ее черными тенями на всем подвижном веке. Сейчас оно чистой. Я даже забыла, как она миловидна, когда не пытается оттолкнуть посредством макияжа весь мир так далеко, как это только возможно.

Алина ловит мой взгляд, прячет улыбку в чашке чая, а потом кладет на тарелку большой кусок домашнего, лимонного пирога. Фирменный рецепт Аленкин! Между прочим. Только она ненавидит его печь, потому что это очень долго.

Охренеть! Лимонный пирог! Сегодня точно день «когда в последний раз такое было?!»!

— Что происходит?! — выпаливаю я, наконец не выдержав.

Алена сразу же поворачивается ко мне лицом, вскинув брови. Алинка, хрюкнув, пузырит в чашке свой чай. Окинув дочь недовольным взглядом, подруга снова смотрит на меня и аккуратно уточняет.

— Эм… в смысле?

— В смысле?! Не прикидывайся! — шиплю, подавшись вперед, а потом указываю на торт и резко повышаю тон.

Мне не нравятся перемены. Я их ненавижу. И вообще! Мне не нравятся, когда люди начинают вести себя не так, как они обычно ведут себя! Меня это пугает. Я нервничаю.

— Ты приготовила лимонный торт!..

— Ну… да, и что? Ты же его любишь.

— Люблю!

— Так и в чем проблема?! Чего орешь? Я тебе приятное хотела сделать!

Дышим.

Вцепившись в край стола, делаю глубокий вдох и выдыхаю. Наверно, отреагировала бы адекватней, но… Ваня меня расшатал, а необходимость завтра обсуждать со Славой наш гребаный развод тем более! Еще и Алена! Вдруг она наконец-то заработалась, и ее фляга решила, что больше не выдержит?! Я не готова потерять еще и подругу!

— Ты сто лет его не готовила, — пытаюсь объяснить спокойно, но это только сильнее веселит Алинку.

Она, зажав рукой рот, беззвучно хохочет, зажмурив глаза. Алена… неожиданно краснеет?

Я дергаю головой, потому что глазами своим не верю просто! Что?! Покраснела?!

— Ты… покраснела?! — выпаливаю, сдув непослушный локон с лица, — Не отрицай! Вижу румянец! Что происходит?! Ты сошла с ума, да?..

— Чего?!

— ХА-ХА-ХА!.. — кухня взрывается от уже бесконтрольного гогота Алины, откинувшей голову назад.

Она тычет в мать пальцем и продолжает заливаться. Я же… теряюсь. Мне становится еще не комфортней, чем было до этого.

Нервно сжимаю свои ладони под столом, пристально разглядываю подругу. Алена, широко распахнув глаза, не шевелится несколько слишком долгих мгновений. Ее щеки алеют еще сильнее.

Алина протягивает:

— А я говорила, что она сразу все поймет!..Ты должна мне косарь!