Я коротко жму плечами.

— Мама приехала к тебе сюда. Ты среди мальчишек. Дразнить не будут?

Пару мгновений Иван зависает, а потом вдруг очень артистично и выразительно фыркает. Настолько эксцентрично, что его слюна улетает мне прямо в щеку. Я цыкаю.

— Ваня, блин!..

Но он не слышит. Встает и, активно жестикулируя, выдыхает.

— Во-первых, у нас тут не уроды! И мы — не просто команда, а семья! Во-вторых, пусть кто только попробует рот свой открыть, ему быстро объяснят, если он, твою мать, это правило забудет!

Ох, разошелся…

Прикусываю губу, чтобы не прыснуть и не сломать эту немного истеричную, но довольно-таки внушительную попытку быть мужчиной. Слава богу, пока только попытку… не хочу, чтобы он взрослел. Не хочу, чтобы ему делали больно. Не хочу, чтобы у него в душе вырастала стена… не хочу…

— В-третьих…

— Ваня, успокойся, — перебиваю его со смешком, который все-таки слетает с губ.

Сын прищуривается.

Я вздыхаю и сажусь на диване.

— Просто мне надо было уточнить. Понимаешь?

— Нет, но… да.

Повисает пауза. Ответ сомнительный, но в целом… похоже, вся наша жизнь где-то между всем спектром цветового круга и крутится, а не только там, где все однозначно.

Чуть морщусь и разминаю шею. Ваня снова присаживается на столик передо мной и вздыхает.

— Как ты?

— Все нормально, родной.

— Можешь не врать.

Вскидываю глаза. В его стоит искреннее беспокойство и тревога, которую мне очень хочется развеять по ветру, но… понимаю: это едва ли возможно. Было бы, молчи я в тряпочку, а я не смолчала. С другой стороны, как такое утаишь? Единственное, что могла бы сделать — это преподнести информацию хотя бы немного адекватно, однако… сделанного не воротишь. Я чувствую вину, и остается только надеяться, что со временем ее станет меньше.

А пока… только правда. Если уж решила идти такой дорогой, то не кренись — это уже просто бред.

— Заявление на развод кинула.

— Что?

Жму плечами.

— Выкинула заявление на развод вчера.

— О. Я думал, что вы уже его подали…

— Нет. Твой отец просил время… подумать.

— А ты решила его не давать?

— Я решила, что если потребовалось время, то думать больше не о чем. Простишь?

Пожевав недолго губу, Ваня издает смешок и поднимает на меня глаза.

— Мне-то за что тебя прощать?

— За то, что не смогла сохранить семью.

— Ты нашла кого-то на стороне?

— М?

— Слышала же вопрос. Пожалуйста, не заставляй его повторять снова… — щеки сына алеют.

Я улыбаюсь, пусть и горько. Касаюсь ее и слегка мотаю головой.

— Не я.

— Значит, не твоя вина. Закрыли тему: я на тебя не сержусь.

Мы замолкаем. Кукушка, которая пела свою протяжную песню, когда я засыпала, все еще не угомонилась. Мне кажется, она даже ближе стала.

Вздохнув, сын снова поднимается на ноги и оглядывается:

— Ты тут будешь жить?

— Андрей не сказал?

— Ну да. Сказал. Он уступил тебе домик…

— Странно?

— Да нет, если честно. Он такой у нас. В прошлом году у Кира родаки тоже расходились… — Ваня бросает на меня короткий взгляд, а потом снова уводит его в окно, чуть хмуря брови.

— Он и его маму приютил в своем домике?

— Хах, нет. Она умотала на Бора-Бора.

— Ммм… я об этом не подумала.

— Кир стал… выпивать.

Я тут же напрягаюсь. Ваня на меня не смотрит, но видно, что ему каждое слово дается с трудом. Боится… да, мой сын беспокоится, что я буду волноваться — чувствую. Да и как не почувствовать? Он пока все еще больше ребенок, чем мужчина. И он пока не ступил на тропу взрослой жизни, а если мы со Славой его туда все-таки и поставили, то Ваня на данный момент лишь в ее начале. Он не успел нарастить стену, за которую будет прятать эмоции. Это произойдет непременно, но… пока…

Мягкий ветер проникает через открытое окно. Он пахнет костром, как любой летний вечер. Костром, травой и шишками.

Молча жду, пока он продолжит. Не стану давить! И Ваня, решив, видимо, что раз открыл рот, то лучше будет договорить, продолжает.

— Если честно, он пошел вразнос. Пару раз чуть не сорвал игру, так как был в невменозе. И Андрей… короче, пока предки разбирались в своих отношениях, он за Киром ходил по пятам.

Ваня поднимает глаза.

— Он говорил ему, что выпивка — панацея. Она никогда не приведет к выходу, а лишь застопорит момент, пока ты этот самый выход найдешь. Это как находится на костре, но иметь возможность остановить время: становится легче на миг, а потом только хуже-хуже-хуже. Что-то вроде того.

Я облизываю пересохшие губы и слабо киваю.

— Правильно. Так и будет… алкоголь не спасает, он только добавляет проблем.

Ванин взгляд серьезен настолько, что я даже внутренне вздрагиваю. Возможно, взрослого в нем больше, чем мне хотелось бы видеть…

— Андрей — хороший мужик. Я знаю, что он тебе не очень нравится, но… это так. Ты не отталкивай его помощь, потому что… ну, он действительно помогает. Кир больше не пьет. Мы же… никогда и не начинали.

Внутреннее напряжение отпускает. Не задав ни одного вопроса, Ваня все равно дал на него ответ.

— Хорошо, — отвечаю тихо, — Я попробую.

Ваня слабо улыбается и кивает. Он хочет еще что-то сказать: по тяжелому вздоху и натужной улыбки понимаю — мечтает перевести тему, но… не успевает. Его телефон начинает истошно выкрикивать мелодию популярного репера.

Глянув на экран, Иван отворачивается и бубнит себе что-то под нос. Я замечаю, как его щеки снова вспыхивают, и краска даже до ушей добирается. Это звонит его девочка?..

Ваня не отвечает на звонок. Он наспех отключает звук и собирается запихнуть смартфон в задний карман своих шорт, но я спрашиваю, заставив его замереть:

— Если это звонит твоя девушка, ты можешь с ней поговорить. Я могу выйти… эм, вдруг ты стесняешься?

— Это не она.

— А кто?

Сын бросает на меня выразительный взгляд, от которого мне становится тошно.

— Ясно.

На меня не смотрит — вдаль. А мне вдруг становится не по себе. Я радуюсь, но лишь с одной стороны своей души — там, где рана еще свежа. Там, где болит и режет. Но с другой?..

— Ты с ним говорил? — спрашиваю тихо.

Ваня морщится и ведет плечами. Молча.

Ясно…

— Вань…

— Не надо.

— Ты не можешь его игнорировать. Он твой отец.

— Я и не игнорирую, — хмыкает он, скосив на меня глаза, — Просто отвечаю не всегда.

— Не смешно.

— Мам… — вздохнув, сын все-таки поворачивается ко мне лицом и снова становится слишком серьезным, — Я не игнорирую его. Мы переписываемся… кхм, почти.

— И как это понять?

— Я отвечаю не всегда. Ссылаюсь на треньки.

— Почему?

— Не могу с ним разговаривать. Не могу… понять. И, кажется, простить.

— Злишься?

— Злюсь. Он не имел права так с тобой поступать, тем более, если сам учил меня обратному. Помнишь… как-то раз я послал тебя в жопу?

Помнила ли я? Ох, еще бы! Похоже, мне вообще обиды сложно отпускать. Ну или я слишком ранимая… для близких. Я помню. С Ваней тогда было сложно в целом, ведь в какой-то момент он стал чрезмерно кусачим. И да, послал меня прямо в задницу, мелкая скотина! Это было больно. Я долго плакала потом в шкафу, как бедный родственник.

Но ему об этом знать необязательно. Не хочу, чтобы мой сын себя за это винил — он и без меня винил. Порой, как мне кажется, этого тоже может быть слишком много.

Я неопределенно веду плечами, а Ваня усмехается.

— А я вот хорошо помню. Отец со мной потом долго разговаривал… после того, как отвесил первый в жизни подзатыльник.

— Что?! Он тебя ударил?! Это…

Уродство! Я не позволяла бить своего сына! Не верю в такие методы воспитания! Как он мог?! Это…

— …было правильно, — тихо перебивает Ваня, заставив меня замереть.

Сын кивает пару раз с горькой улыбкой. Хмурится. В глаза мне больше не смотрит, только в пол.

— Это было правильно, потому что порой нужно получить пиздюлину…