Я выпрямила спину, поправила складки платья. Здесь мне было легко. И я даже не пыталась сдержать улыбку.

— Тебе нравится? — спросил Алексей.

— Очень, — ответила я, рассматривая зал. — Как в старом романе.

— Для тебя и заказывал. Знал, что оценишь.

Официант подал меню в тяжелой обложке. Шрифт с завитушками, бумага плотная, чуть желтоватая, под старину. Блюда назывались по-старинному: «Филе из осетрины под лимонным соком», «Пожарские котлеты», а по соседству значились «Расстегаи с лососиной». Я узнала эти названия из книг, которые читала в Смольном. Никогда не пробовала такого: в институте кормили просто, дома тоже. Только мечтала, перелистывая страницы с рецептами в библиотеке. Теперь же...

Я улыбнулась, сама не заметив как.

— Что? — спросил Алексей, заглядывая мне в лицо. — Нравится меню?

— Да, — ответила я, не отрывая взгляда от страниц. Пальцы пробегали по строчкам, останавливаясь на знакомых названиях.

— Рад, что тебе приятно, — сказал он.

Я наконец отложила меню в сторону и подняла глаза на официанта:

— Мне, пожалуйста, осетрину. О ней я столько читала, но никогда не пробовала. А на десерт… — я чуть замешкалась, заглянув в карту еще раз, — знаменитые «Конфекты». В Смольном о них только и говорили, — выдохнула я мечтательно, но тут же одернула себя: — Я читала в книге, что их подавали к императорскому столу.

Алексей кивнул официанту:

— Нам осетрину, мясо и «конфекты».

Алексей поднял бокал со словами: «За тебя!», и я замерла в ожидании. Правила этикета въелись в кровь еще в Смольном: женщина не пьет первой, пока мужчина не сделает хотя бы глоток. Но Алексей чуть пригубил, лишь обозначив жест, и поставил бокал на стол.

— Я же за рулем, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Еще прав лишат, не дай бог. Но по этикету после тоста положено хотя бы пригубить.

Я кивнула и только тогда отпила сама. Вино ласкало небо, сменяясь приятным теплом.

— А так... — он усмехнулся, — надо было на такси ехать. Но ты сегодня пьянишь лучше любого вина.

Щеки мои зарделись. Я опустила глаза, не зная, что ответить на такое. Алексей, кажется, заметил мое смущение и улыбнулся еще шире.

Подали легкие закуски. Незаметно наблюдая, я проверила сервировку: ножи и вилки на своих местах, салфетка сложена треугольником, тарелка для хлеба слева. Все как в учебнике.

Алексей спросил вдруг:

— Так как же зовут мою загадочную спутницу?

Я замерла. Сердце встрепенулось. Мгновение я медлила, потом решилась:

— Окажись я и правда девицей из того времени, была бы... дай подумать... Софья Андреевна Сабурова.

Сказала и опустила глаза. Алексей молчал так долго, что стало страшно. «Что он сейчас думает? — пронеслось в голове. — Смеется надо мной? Принимает за сумасшедшую? Или просто подыгрывает?» Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась поднять взгляд.

Потом он тихо усмехнулся:

— Что ж, Софья Андреевна, — он поднял бокал, — тогда за вас.

Мы чокнулись. Стекло зазвенело тонко и печально. Захотелось перевести разговор, уйти от этой игры, в которой слишком много правды.

— Расскажите о себе, Алексей Владимирович, — попросила я. — Чем занимаетесь?

Он усмехнулся, отставил бокал и, играя роль, с легким поклоном ответил:

— Надо же, загадочная незнакомка интересуется моей скромной персоной, — в его глазах мелькнул лукавый огонек. — Что ж, Софья Андреевна, я работаю в компании «Русский лен», продаем ткани, в основном за границу. А французы, с которыми имеем дело, помешаны на манерах и правилах: им подавай не только качество, но и внешний вид, и манеры, и подачу образцов.

Я невольно улыбнулась его иронии, но спросила, возвращаясь к делу:

— Вы вчера говорили, что Елена Владимировна вас поддержала, — заметила я. — А что сказал ее муж, Борис Сергеевич? Он хоть как-то отреагировал на козни Копылова?

Алексей удивился моему интересу, но ответил:

— Борис Сергеевич молчит. Он человек осторожный, ждет, кто лучше покажет себя.

Я задумалась. Вот оно: то самое дело, где мои знания могли бы пригодиться. Французы, этикет, умение держать себя, подать блюда, создать атмосферу... В Смольном нас учили не только музыке и языкам, но и тому, как принимать гостей. Я помню все: от раскладки приборов до того, как завязать непринужденную беседу. А рояль? Музыка смягчает любые сердца. Почему бы не попробовать?

— Может, стоит устроить небольшой прием для французов? — спросила я, чувствуя, как в голове складывается план. — С хорошей сервировкой, живой музыкой. Я могла бы помочь.

Он посмотрел на меня с недоумением и благодарностью.

— Ты серьезно? — переспросил он.

Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Замолчала, обдумывая.

Подали осетрину. Я отломила кусочек, поднесла ко рту и едва не зажмурилась от удовольствия. Никогда не ела ничего подобного: нежное, тающее мясо, пряный соус, чуть сладковатый привкус. В Смольном мы довольствовались треской или щукой. А тут...

— Вкусно? — спросил Алексей, глядя на меня с улыбкой.

— Необыкновенно, — выдохнула я.

После ужина, когда мы допивали вино, меня вдруг потянуло к роялю. Инструмент стоял в углу, крышка поднята, клавиши белели в мягком свете свечей, и мне показалось, что он ждал именно меня. Я сама не заметила, как встала.

— Простите, можно ли сыграть? — обратилась я к официанту.

Он удивился, но кивнул. Алексей поднял бровь:

— Ты никогда не играла на публику.

— Сегодня самый подходящий вечер, — ответила я, направляясь к роялю.

Он хотел что-то добавить, но я уже села за инструмент. Провела пальцами по клавишам. Они были чуть шершавыми, но приятными. Я глубоко вздохнула: так, как учили в Смольном перед выступлением на экзамене.

Пальцы нашли нужные ноты, словно и не было пропасти почти в двести лет. Я заиграла медленно, без нот. Романс о любви, о разлуке, о том, что счастье мимолетно. Запела тихо, на выдохе.

Гости притихли. Я не смотрела на них. Взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь свечи, в пустоту. Только клавиши под пальцами и тихая мелодия, рождающаяся сама собой.

Музыка лилась, обволакивала, уводила куда-то далеко-далеко. Я не заметила, как Алексей подошел и встал рядом: почувствовала только его тепло, но не отвлеклась.

Когда последний аккорд замер, в зале наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. А потом аплодисменты. Негромкие, но искренние. Кто-то даже выдохнул: «Боже, как красиво».

Я опустила руки, смущенная, неуверенная, встала и неловко поклонилась.

Алексей приобнял меня и тихо, почти на ухо, сказал:

— Ты полна сюрпризов. Раньше ты была... другой. Тише. А сейчас... не знаю, что с тобой происходит, но мне это чертовски нравится.

Он смотрел на меня, и в глазах Алексея читалось такое тепло, что у меня дух захватило.

Мы вернулись к столику. Алексей хотел подозвать официанта, чтобы заказать что-то еще, но внезапно зазвонил телефон.

Он взглянул на экран, и лицо его чуть изменилось:

— Мама.

— Что случилось? — спросила я, хотя внутри уже все сжалось.

— Сейчас, — он поднес трубку к уху. — Мам? Что?

Голос свекрови раздался громко, даже на расстоянии было слышно:

— Лешенька, мне плохо! Давление! Скорую вызываю! Приезжай скорее!

Алексей побледнел, резко встал:

— Мы сейчас будем.

Положил телефон не глядя, нашарил мою руку.

— Надо ехать. Маме плохо.

Я не успела ничего сказать. Только посмотрела на недопитое вино, на чужих людей, которые еще минуту назад мне аплодировали. Невольно подступила горечь.

«Снова спектакль? — подумала я. — Или вправду?»

Он торопливо расплатился, кивнул официанту: извините, мол, уходим. Я взяла жакет, накинула на плечи, чувствуя, как дрожат пальцы.

Вышли из ресторана. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвил. Фонари горели желтым, машины шуршали по мокрому асфальту.

«Мы даже не успели насладиться вечером, — с огорчением подумала я. — Она умеет выбрать момент».