Поправив платье и волосы, я подошла к трюмо, достала пудру, чуть-чуть освежила лицо. В Смольном нам запрещали краситься, но на выпускной бал разрешили легкий румянец. Сейчас я чувствовала себя почти как на балу, только вместо кавалера муж. И сердце билось быстрее от этой мысли.

И вдруг я услышала с улицы незнакомый звук. Ровный, гудящий, не лошадиный, не цокот копыт. Я выглянула в окно. К дому подъезжало что-то блестящее, на четырех колесах, без лошади. Стеклянные окна, железные бока, внутри человек за каким-то круглым устройством.

И снова Дарья помогла: «Автомобиль».

Надо же! В моем времени ездили в каретах, тряслись по ухабам. А здесь металлическая повозка без лошади, и сама движется, сама! Будущее... Я не в своем веке, я в будущем. И этот мужчина, что вышел из машины – мой муж. Он дома.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я сняла фартук, повесила на крючок. Быстро поправила платье: без нижних юбок оно сидело непривычно, легко, но в зеркале отражалась изящная женщина. Глубоко вздохнула.

Что сказать ему? «Здравствуйте, сударь»? Или просто «Здравствуй»? Как он поймет, что его жена теперь – не совсем его жена? Может, пока промолчать? Время покажет.

Я вышла в коридор. Внутри – трепет. Спина прямая, руки сложены перед собой, как учили встречать почетных гостей.

Дверь открылась. Вошел мужчина: тот самый, с фотографии. Вблизи он выглядел усталым, но лицо было добрым. Он снял обувь. Странно, в доме принято ходить без уличной обуви? Видимо, таков обычай. Повесил куртку на плечики у двери.

Я невольно опустила взгляд на свои туфли: они были изящные, но явно не домашние. «Надо бы и мне разуться», — мелькнуло в голове, но я не успела. Он уже поднял голову, увидел меня... и замер.

Он оглядывал меня с ног до головы. Я чувствовала пристальный взгляд: на платье, на прическе, на лице. Пауза затянулась. Тишина стала почти осязаемой.

Наконец он сказал, чуть улыбнувшись:

— Дашуль... а я о чем-то забыл? По какому поводу такой прикид? У нас праздник, гости?

Я открыла рот, чтобы ответить и поняла, что не знаю, что сказать. Правду? Сейчас? Или просто улыбнуться и пригласить к столу?

Глава 4. Ужин по правилам

Вопрос Алексея повис в воздухе, и я почувствовала, как время замедлилось, как в тот миг, когда карета летела под откос. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели. Я была уверена, что сейчас он заметит мой румянец и поймет: с женой его творится неладное.

Но в Смольном нас учили не терять лица даже перед императрицей. Я глубоко вздохнула и позволила себе улыбнуться. Не широко, не по-деревенски, а чуть-чуть, одними уголками губ, как учила классная дама: «Улыбка истинной леди должна быть загадкой, а не приглашением».

— Праздник? — переспросила я. — Можно сказать и так. Вы заслужили хороший ужин, Алексей Владимирович.

Имя-отчество слетело с языка само собой: так было принято в моем кругу. Я заметила, как он удивленно поднял бровь, и внутренне сжалась: «Господи, нет так?.. Но ведь он мой муж. А мужу – уважение по всей форме».

Он шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между нами стал тяжелым, почти осязаемым. Мне захотелось отступить: слишком близко, слишком интимно для меня, еще вчера невинной институтки, никогда не знавшей мужских объятий. Но я заставила себя стоять на месте.

Если я сейчас отступлю, он подумает, что я его боюсь. А я не боюсь. Я.. я просто не знаю, как быть.

Алексей чуть склонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то лукавое, почти мальчишеское.

— Даже так? Алексей Владимирович? — повторил он. — Это какая-то новая ролевая игра, Дашунь? Что ж, мне нравится.

И вдруг его рука скользнула по моей талии. Я втянула воздух, замерла. В голове пронеслось: «Вот оно. Первое прикосновение мужчины, который имеет на это право». В Смольном мы шептались по ночам о таких мгновениях, но никто из нас не знал, каково это на самом деле.

Тело напряглось, словно струна, но внутри, где-то глубоко, разливалось странное, незнакомое тепло. Господи, да что же это со мной?

Он наклонился к моей шее, вдохнул аромат духов: тех самых, что я нашла на трюмо, с легким цветочным запахом.

— Малышка, ты так вкусно пахнешь! — выдохнул он. — Так бы тебя и съел. Прямо сейчас!

Щеки вспыхнули так, что, наверное, можно было бы зажечь свечу. Я смущенно положила ладони ему на грудь. Ткань рубашки была теплой, под ней чувствовалось ровное биение сердца. Я мягко отстранилась. Не резко, не грубо, а так, как учили: «Отказ должен быть изящным, чтобы мужчина не чувствовал себя оскорбленным».

— Алексей Владимирович, — выдохнула я, сама не узнавая своего голоса, — ужин стынет.

И тут же удивилась себе: мне нравилось это игривое обращение. Нравилось, как он смотрит на меня, как его рука все еще лежит на талии, как тепло разливается по телу.

Значит, у Алексея и Дарьи были настолько близкие отношения? Или это мое преображение заставило его по-новому взглянуть на жену?

Память Дарьи тотчас подбросила картинку: он приходил уставший, молча ужинал перед телевизором – так называется тот странный ящик на стене – потом уходил спать. Никаких объятий, никаких «малышек», никаких поцелуев в шею.

Значит, это я. Мое платье, моя сервировка, мои духи. Он увидел во мне не ту женщину, к которой привык, а.. а кого?

Алексей тем временем пошел в ванную мыть руки. Я слышала, как он напевал что-то под нос: веселую, беззаботную мелодию, незнакомую мне. Вернувшись, он было направился к спальне, но, взглянув на меня, передумал. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и усмехнулся:

— Раз уж ты при параде, я тоже не буду в трениках. Что за сервировка? Даш, ты сериалов насмотрелась? Что происходит?

Я жестом пригласила его к столу, плавным движением руки, как учили на уроках этикета: «Хозяйка никогда не указывает, она лишь предлагает». Сама села напротив, держа спину прямо.

Он огляделся, и взгляд его задержался на скатерти, на тарелках с золотым ободком, на сложенных веером салфетках.

— А мама где? — спросил он. — Подозрительно тихо...

В моем времени было принято, что все члены семьи собираются к столу вместе. Глава дома или хозяйка приглашали остальных. Я не могла позволить себе неучтивость по отношению к матери мужа, какой бы характер у нее ни был. В конце концов, она – мать, и ее место за столом, а не в спальне.

— Я сейчас позову Галину Викторовну, — сказала я и встала.

Алексей хотел что-то сказать, но я уже шла к двери свекрови, чувствуя спиной его удивленный взгляд.

Я тихо постучалась и вошла. Галина Викторовна лежала на кровати, прижав руку ко лбу, и стонала так искусно, что любая актриса императорского театра позавидовала бы. Но я сразу заметила: волосы ее уложены в прическу, на губах –помада, халат аккуратно завязан.

«Если у человека сильная мигрень, ему не до косметики», — мелькнуло в голове.

— Ох, голова раскалывается... Дашка, ты там шумишь на кухне, мне совсем плохо... — простонала она.

Я опустилась на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне. В Смольном нас учили: «Когда утешаешь страждущего, будь с ним наравне, не возвышайся». Я посмотрела на свекровь с искренней заботой, насколько это было возможно.

— Маменька, Галина Викторовна, — сказала я мягко, почти шепотом, — мне очень жаль, что вы нездоровы. Позвольте, я принесу вам теплого чаю с мятой? Или, может быть, вы все же присоединитесь к нам за столом? Свежий воздух из окна и легкий куриный суп творят чудеса. Я уверена, что общество близких вам поможет.

Свекровь растерялась. Я видела это по ее глазам: на мгновение в них мелькнуло недоумение, смешанное с досадой. Никогда прежде Дарья не называла ее по имени-отчеству и не предлагала помощь с таким участием.

— Я.. я, наверное, не смогу... — начала она.

— Позвольте, я помогу вам подняться, — перебила я, мягко беря ее за руку. — Алексей будет рад видеть вас за ужином. Семья должна быть вместе. Это так важно: собираться за одним столом, когда все здоровы и живы.