Темно-зеленое платье я взяла в руки, отыскивая привычные пуговицы или крючки, и не нашла ничего. Оно надевалось через голову! Даже в Смольном наши платья застегивались на спине: мы сами управлялись с крючками, помогая друг другу. Здесь же, натянул и готово. Странно, но быстро.

И платье село по фигуре само: обняло, не стеснило ни одного движения. Вспомнила кринолины: в них могли пройти только боком. А тут легко, свободно. Непривычно, но красиво.

Обувь нашлась там же, в шкафу, в картонной коробке. Туфли на невысоком, но изящном каблуке, из мягкой кожи, с округлым носком, не чета тяжелым институтским башмакам. Я вдела ноги, прошлась по ковру. Удобно. И легко. И главное, прилично.

Наконец я подошла к трюмо. На нем теснились баночки, тюбики, флаконы. Я узнавала некоторые названия: крем, пудра, помада, духи. Все это было знакомо по дому мачехи, хоть и в меньшем изобилии. Но одна вещь привлекла мое внимание: маленькая кисточка в тюбике. «Тушь», – подсказала память. Для ресниц?

В мое время таким не пользовались. Мы знали лишь сурьму для бровей: ее хранили в особых сосудах и разводили жиром, чтобы придать блеск. А чтобы сделать ресницы темнее, дамы попросту поджигали свечу и собирали сажу. Я отложила незнакомую кисточку в сторону: слишком смело для первого раза.

Открыла пудру и легкое облачко на лицо, чуть-чуть. Затем самая светлая помада, едва розовая, тонким слоем. И духи: брызнуть на запястья, легкий цветочный аромат. В Смольном духи были под запретом, но у некоторых девочек хранились флакончики в подушках. Мы нюхали их тайком, мечтая о балах.

Волосы были собраны на затылке в небрежный узел: в мое время такой назвали бы «пучком» или «шишкой», но память услужливо подсказала модное словечко «гулька». Я поправила его, заколола выбившиеся пряди. В Смольном мы сами причесывались, без горничных: гладко зачесанные волосы, две косы или пучок. Локоны только на бал.

И вот, наконец, кухня.

Я толкнула дверь. Светлая, чистая, с незнакомыми блестящими приборами. А на крючке висел фартук: яркий, с рюшечками, кружевной отделкой по краю. Такой милый, домашний. В институте наши фартуки были белыми, строгими: часть формы, без единого украшения. Но даже в этом странном мире есть место для красоты.

Я не удержалась от улыбки. Надела фартук, завязала ленты на спине.

Поправила кружевные рюши и сделала шаг к плите.

И замерла.

Передо мной стояло нечто, отдаленно напоминающее кухонный очаг, но без дров, без заслонки, без ухвата. Четыре черных круга. Вместо привычных дровяных заслонок блестящие ручки и кнопки. Вместо духовки, куда заглядывают с опаской, отдельный отсек с прозрачным стеклом, сквозь которое видно пустоту.

— Святые угодники, — прошептала я. — И как здесь огонь добывают?

Память Дарьи услужливо подсказала: газ. Повернуть ручку, нажать, зажжется сама. Я сглотнула. Чудо, да и только.

Но разбираться было некогда.

Глава 3. Встреча с мужем

Стоя у плиты, я снова поразилась: огонь возник сам, без кремня, без трута, просто от движения пальцев. Я отшатнулась, когда синее пламя с тихим шипением вырвалось из недр, но потом осторожно протянула руку: тепло, как от обычной печи, только чище, без дыма, без сажи.

— Ну, Дарья Андреевна...

И тут же поразилась. Дарья Андреевна! Я – Софья Андреевна, а эта женщина, чье тело я теперь носила, тоже была Андреевной. Какое странное совпадение… или не совпадение, а знак? Но размышлять было некогда.

Я оглядела кухню. Плита, где огонь вспыхивает от движения пальца. Странные блестящие приборы, назначения которых я пока не понимала. Но если техника здесь так шагнула вперед, значит, и продукты должны быть иными. Лучше. Свежее. И готовятся они, наверное, быстрее: не надо возиться с дровами, ухватами, чугунками.

— Чем будем удивлять мужа и свекровь на ужин, Дарья Андреевна?

Вот она бы удивила. Но что умею я, выпускница Смольного института благородных девиц?

Я задумалась, перебирая в памяти уроки домоводства. В институте нас учили не стряпать, как кухарок, а вести хозяйство: составлять сметы, договариваться с поставщиками, следить за чистотой. Классная дама говорила: «Истинная леди не должна сама стоять у плиты, но обязана знать, как управлять слугами». Однако я, отличница и, как меня дразнили подружки, «идеалистка», не могла ограничиться теорией.

Тайком пробираясь в институтскую кухню, я подглядывала за поварами, запоминала, сколько чего класть, в какой последовательности. А в доме мачехи, когда меня изредка допускали, помогала кухарке: резала овощи, следила за огнем. Мачеха называла это «глупостями» и говорила: «Не для того я плачу за твое обучение, чтобы ты возилась с кастрюлями». Но я знала: настоящая хозяйка должна сама понимать, как готовится еда, иначе слуги ее обманут. И запоминала рецепты, на всякий случай. Вот он и пригодился.

Я открыла огромный белый шкаф, который память Дарьи назвала «холодильником». Внутри было холодно и никакого льда. В мое время лед возили с реки для погреба, а здесь холод рождался сам собой. Удивительное дело.

В холодильнике нашлась курица, сметана, лук, морковь, зелень. В шкафу крупы и … картофель!

Я взяла в руки клубень и едва не охнула. В доме мачехи его еще называли «чертовым яблоком» и подавали нечасто: боялись, что он ядовит. А здесь он лежал целым мешком, будто самая обычная репа.

— Не подать ли пюре? В столице нынче это модно, хотя мачеха считала такое кушанье баловством. Но сейчас время же другое...

Я решила: сварю легкий куриный суп с зеленью, сделаю салат из свежих овощей, а на второе – курицу в сметанном соусе и картофельное пюре. Только соус я приготовлю не так, как, возможно, сделала бы Дарья, а по-своему, старинным способом – «взваром». Как-то мне попадалась старая поваренная книга, где писалось: сметану надлежит упаривать без муки, до густоты, тогда соус получается нежным и не тяжелым для желудка. Так и сделаю.

Пока суп варился, а курица шипела на сковороде, я обдумывала главное. В Смольном нас учили: вкус – лишь половина дела. Классная дама повторяла: «Даже скромный обед, поданный с изяществом, запоминается больше, чем пир, где все свалено в кучу». Значит, надо удивить не тем, что мы едим, а как это подано. Этикет, сервировка – вот мое оружие.

Я принялась за поиски. Открыла кухонные шкафы и нашла стопку столового белья. Выбрала самую красивую скатерть: кремовую, с вышивкой по краю. Видно, что ее берегли для особых случаев.

В Смольном скатерти меняли каждый день, они были белыми, накрахмаленными до хруста. И дело было не в роскоши: в институте царила спартанская простота, но классная дама внушала нам, что чистота и порядок за столом есть отражение уважения к тем, кто с тобой ест. Отсутствие салфеток, сбитая скатерть, ложки, положенные не на то место – все это говорило гостю: «Ты не важен».

Но дома у мачехи даже на праздники стол накрывали кое-как, без салфеток, без порядка. Она считала это «барскими выкрутасами», а мне было стыдно. Я тогда стеснялась приглашать подруг.

Там же, в шкафу, лежали полотняные салфетки, тоже с вышивкой. И посуда: не повседневные тарелки, а тонкие, с золотым ободком.

— Праздничный сервиз, — догадалась я. — Берегли, никогда не пользовались. Что ж, сегодня его час.

Я расстелила скатерть идеально ровно, угол к углу, как учили. Поставила тарелки: закусочную, под суп, глубокую. Слева от тарелки – две вилки: для салата и для горячего, справа – ножи и ложка. Перед приборами маленькая тарелочка для хлеба. В институте нас заставляли раскладывать приборы с линейкой, проверяя расстояние. Моя рука помнила каждое движение.

Налила воду в стеклянный кувшин: он нашелся в том же шкафу. Салфетки сложила веером, как на уроках этикета. Нашла подсвечник, поставила в центр стола. Даже без свечей он придавал торжественность. А на небольшую тарелку положила несколько яблок, как композицию.

Я отошла на шаг, оглядела. Красиво. Почти как в лучших домах Петербурга. Только вместо хрустальных люстр – белый потолок, и вместо лакеев – я сама. Но это не важно. Главное, порядок и вкус.