— Сыграешь? — спросил он, когда мы доели блины с икрой и я допивала свой бокал.

Я посмотрела на инструмент. Крышка была открыта. Клавиши ждали.

— Сыграю, — сказала я.

Села за пианино. Положила пальцы на клавиши. То же адажио, что я играла на приеме. Но не для французов. Не для аплодисментов. Для него одного.

Я играла тихо, почти интимно. Звук плыл по комнате, мягкий, глубокий, чистый. Настроенный инструмент не фальшивил, не спорил, он пел вместе со мной. В каждой ноте была благодарность. За этот дом. За этот вечер. За то, что он есть.

И сама не заметила, как мелодия начала затихать, сворачиваться, уходить в тишину. Последний аккорд родился сам собой: тихий, прозрачный, как выдох. Он замер в воздухе, не решаясь уйти. В комнате наступила тишина. Звенящая, полная.

Я открыла глаза. Пальцы все еще лежали на клавишах.

Алексей стоял рядом. Я не слышала, когда он подошел. Просто в какой-то момент его рука легла мне на плечо, такая теплая, спокойная.

— Даш, — сказал он, и я повернулась к нему. — Я не знаю, что с тобой случилось в тот день. Не знаю, откуда ты взяла французский, музыку, эту... уверенность. Но знаю одно: без тебя я бы не справился.

Он замолчал. Провел пальцем по моей щеке.

— И дело не в работе. Дело в том, что ты... ты сделала меня счастливым. По-настоящему. Я люблю тебя.

Я не ответила. Слова не шли, да и не нужны они были. Я смотрела в его серые глаза, и он читал все сам.

Свечи догорали. В комнате стало полутемно, только тени танцевали на стенах. Он наклонился, поцеловал меня мягко, долго, уже не робко, как в первый раз. Я закрыла глаза, чувствуя тепло его губ, его рук на талии.

Слова больше не нужны.

Я провела пальцами по его щеке, колючей от вечерней щетины. Он улыбнулся и я почувствовала эту улыбку своими губами.

Свечи погасли.

Тишина.

Глава 17. Долгожданная весть

Я возилась на кухне, заводила тесто для пирога. Руки по локоть в муке, на фартуке белые разводы, волосы выбились из пучка и лезли в глаза. Галина Викторовна стояла в дверях и ворчала. Я уже давно не вслушивалась в ее жалобы, пропускала мимо ушей, как надоевший фоновый шум.

— ...и совсем порядка нет, — доносилось до меня сквозь шум вытяжки. — Раньше хоть по дому видно было, что хозяйка есть, а теперь... Вон, на ковре пятно, никто не вывел. Лешенька придет уставший, а тут...

Я вымешивала тесто туже, не спорила. Не имело смысла.

Галина Викторовна вернулась из своей квартиры неделю назад. Трубу починили, порядок она навела, но домой вернулась недовольная: то ли сантехник наследил, то ли соседи шумели. Но отрывалась на невестке. Затишье кончилось. Она снова была здесь, снова ходила по коридорам, снова ворчала. Только теперь я слушала ее иначе. Не сжималась в комок, не злилась, как это делала Даша. Просто... пропускала. Как ветер за окном.

Но сегодня что-то было не так. Я не могла объяснить, но с самого утра внутри жило странное ощущение: словно воздух сгустился, наэлектризовался, будто перед грозой. Я списала это на усталость. Встала рано, перебрала гардероб: теперь я носила только платья, и это было моим маленьким ежедневным счастьем, моей данью той, другой жизни, где платья шили на заказ и носили с гордостью. Штаны и футболки отправились в дальний ящик. Даша купила их когда-то, но мне они не нравились, в них я чувствовала себя чужой. А дома… дома теперь ходила в легком, красивом. Это настраивало на нужный лад.

Но спокойствие не наступало. Ждала чего-то. Не знала чего, но ждала.

В духовке томилось мясо, по кухне плыл аромат трав и чеснока, от которого кружилась голова. Я собралась было вытереть руки, когда...

Раздался звук открываемой двери.

Резкий. Громкий. Не привычное «хлоп», скорее удар. Я не успела удивиться, как из коридора донеслись шаги. Быстрые. Легкие. Счастливые.

Я обернулась и замерла.

Алексей влетел в кухню.

Не вошел. Влетел. С огромным букетом роз: алых, тяжелых, с бархатными лепестками. Букет в его руках казался огненным шаром.

В глазах мужа — счастье. Такое огромное, что я испугалась.

— Даша! — крикнул он.

И подхватил меня.

Вместе с фартуком, мукой на руках, с прилипшей к щеке прядью. Подхватил и закружил. Букет прижался к моей спине, лепестки посыпались на пол, запах роз ударил в голову: такой густой, сладкий, настоящий. Я вскрикнула от неожиданности, от смеха, от того, что ничего не понимала.

— Алексей! Что... — только и выдохнула я.

— Сделали! — крикнул он, не отпуская меня. — Даша, мы это сделали!

Я смотрела на него сверху вниз, он кружил меня, как девчонку, и улыбался. Улыбался так, как я не видела никогда. Счастливо. Свободно. Без тени усталости.

Он поставил меня на пол, но не отпустил. Обхватил лицо ладонями. Я хотела что-то сказать, но он не дал. Поцеловал меня прямо в губы, не стесняясь матери, которая, я чувствовала, замерла где-то за спиной.

— Сегодня, — сказал он, отдышавшись. — Только что. Борис Сергеевич вызвал к себе. Сказал, что контракт подписан, французы в восторге, и он переводит меня на должность своего заместителя.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я смотрела на него и не могла поверить.

— Ты... — начала я, но он перебил.

— Я теперь его зам, Даша! — он снова поцеловал меня, потом отстранился, заглянул в глаза. — Это все ты. Твой французский. Твоя музыка. Твоя сервировка. Борис сказал прямо: «Если бы не ваша жена, французы уехали бы ни с чем. Она создала атмосферу».

Я покачала головой, чувствуя, как лицо горит, как слезы подступают к глазам.

— Не надо, — прошептала я. — Ты сам...

— Нет, — перебил он твердо. — Ты. Понимаешь? Он сказал «ваша жена». Моя жена!

Я заплакала. Не от грусти. От счастья. От того, что он это говорит. От того, что стоило.

Из-за спины раздался голос свекрови:

— Лешенька? Что случилось?

Мы обернулись. Галина Викторовна стояла в дверях, прижимая руки к груди. В глазах — тревога. Она смотрела на сына, на меня, на букет, на мои руки в муке и испачканный пиджак Алексея. На лепестки роз, рассыпанные по полу.

— Меня повысили, мам, — сказал Алексей. — Я теперь зам коммерческого директора.

Она молчала секунду. Потом лицо ее медленно разгладилось, будто она не сразу поверила, будто переваривала новость, перекатывала на языке.

— Ну вот, — выдохнула она наконец. — А я говорила... я всегда знала. Ты у меня молодец.

Я кивнула. Не спорила. Неважно. Главное — счастье в его глазах. И в моем сердце.

— Он у тебя молодец, — согласилась я. — Кандидатов было несколько, а выбрали его. Значит, Борис Сергеевич верно рассчитал. Не зря он рассматривал Алексея, просто по своей привычке долго думал.

Галина Викторовна хотела что-то добавить, но Алексей уже повернулся ко мне, и она осталась стоять в дверях, глядя на нас. Я не знала, что она думает. Но впервые в ее взгляде не было злости. Только усталость. И, кажется, первая робкая попытка признать, что невестка — не враг.

Я подумала о том, как все обернулось. О той карете, в которой я тряслась по ухабам к старику Завадовскому. О девчонке, которая ехала к чужому, нелюбимому, зная, что жизнь кончена. Как мы мечтали тогда о счастье, о любви, о доме, где будет тепло. Думали: ну, когда-нибудь. Может быть. Если повезет. А оказалось, стоило лишь шагнуть в темноту, чтобы проснуться здесь. Рядом с ним. Не с Завадовским, а с Алексеем Владимировичем Орловым. Красавцем. Любимым. Моим мужем.

— Ужинать будем? — спросила свекровь негромко.

— Будем, — ответил Алексей, не отпуская моей руки. — Мы сегодня празднуем.

Я вытерла руки о фартук. Тесто можно оставить до завтра, никуда не денется. А из духовки уже тянуло мясом, и я вспомнила, что гарнир почти готов.

— Я сейчас, — сказала я. — Вы только...

— Я помогу, — перебил Алексей и, не спрашивая, взял с полки бокалы.