– Прости, Кошка, – шепчу я, усаживаясь на диван и перетягивая ее к себе на колени и успокаивая, как маленькую девочку. Она обнимается крепко, в грудь мне утыкается с неповрежденной стороны. – Я не хотел ругаться и вспоминать прошлое. Оно прошло. Мы это пережили. Наши решения – это наши решения. Тогда мы посчитали их верными. Прости, я буду сдержаннее.

– Ты по делу меня отчехвостил, – шепчет мне в грудь. Не поднимает глаз.

– Это теперь не важно. Важно то, что есть сейчас. Сейчас есть опасность, это нельзя не учитывать. Я сегодня остаюсь спать здесь. Остальные решения мы примем завтра, – она часто кивает в моих руках, прижимаясь к моей груди.

Она любила такие объятия. Кошка маленькая, я большой и теплый, как говорила она. Объясняла эти нежности тем, что грелась. Я тоже любил ее обнимать. И целовать любил. Все, что ее касалось любил. Ее любил. Поэтому, не мог смириться с тем, что она просто молча сбежала.

Мы долго так сидим, она даже засыпает. Я не бужу, стараюсь не двигаться. Я скучал по ней. Такая возможность быть к ней настолько близко может больше и не представиться. В итоге, она не просыпается, даже когда я укладываюсь вместе с ней на диван, спит беспробудно. Перенервничала Кошка. Я выключаю свет и возвращаюсь к ней на диван, обнимаю ее со спины, но минут через пять она вертится, обнимается и снова утыкается лицом мне в грудь, головой лежа на моей руке. Крепкий сон. Пусть спит. Спим так до утра. Я просыпаюсь рано, поэтому просто лежу, жду, пока проснется, потому что Кошка на мне устроилась, а я ее обнимаю. Когда просыпается, головой крутит, вспоминает, в себя приходит и через спинку дивана перепрыгивает, чтобы с дивана слезть. Через меня не стала перелезать, разбудить боялась, я подсматривал за ней в темноте, не выдавая себя.

Слышу душ. Представляю ее под теплыми струями воды, мой нижний ярус вмиг оживает от таких ярких картинок в моей голове. – Терпи казак, – мысленно уговариваю своего Ромео. Теперь неизвестно, когда появится возможность «расстрелять обойму». Карина щелкает замком двери, выходит из душа в одном полотенце, прекрасная Афродита. Я делаю вид, что сплю. Кошка достает полотенце из шкафа и вешает на спинку дивана, а сверху кладет новую зубную щетку. Заботушка моя, – улыбаюсь про себя.

Кошка скрывается на кухне, я решаю, что пора и мне в душ. Пластырь приходится снять. Вчера я рану не мочил, как и сказала Карина. Прихожу на кухню в одних джинсах, без верха. Рана не обработана еще. Кошка тоже одетая уже в очень женственный спортивный костюм с зауженными к низу брюками и укороченным худи. Снова смотрит на меня этим взглядом.

– Кошка, не смотри так, а то разложу тебя прямо здесь, – не скрывая своих чувств отвечаю на ее говорящий взгляд.

– Прости, – отводит взгляд обратно к плите. – Сырники будешь?

– Конечно, что за вопрос. Я фанат твоей выпечки. И не только выпечки, – доношу до нее давно известную истину.

– Давай, сначала обработаю? Болит?

– Не болит. Но я сначала поем. Я давно голодный, – снова смотрит на меня так. Поняла, что не сплю давно. Замолкает.

Сырники дымятся, а у меня слюни текут. Я это все очень люблю. А она для меня готовила. Принимаюсь за завтрак.

– Коша, восхитительно, – раскланиваюсь в похвале ее кухни. Снова смеется.

– Герман, за твои такие благодарности тебе и отдаться не грех, – продолжает тихо смеяться, вызывая и мою улыбку тоже.

– Не грех, Кошка, – смотрю на нее с такой теплотой, будто мы женаты лет десять, а я до сих пор эту женщину люблю и обожаю ее выпечку. В принципе, почти все правда, кроме брака в десять лет. – Карин, собери свои вещи первой необходимости. В этой квартире оставаться безопасно только со мной. Поэтому мы подыщем тебе другое жилье пока что, – она сникает. Ожидала что–то подобное, но всё-равно этого не хотелось. Кивает, соглашаясь.

Заканчиваем с завтраком, она рукой касаясь плеча, останавливает меня, когда я собираюсь подняться. Точно. Царапина моя. По предыдущему опыту, также широко расставляю ноги, чтобы ей было удобно.

– Не трону, Карин, – снова предупреждаю, чтобы не нервничала.

– В твоих словах сомнений у меня нет, Гера, – тешит мое мужское эго.

Мне кажется, сегодня она еще нежнее, чем вчера делает обработку. Пальчики ее, как крылья бабочки порхают по моей коже. Сосредоточенно совершает все необходимые манипуляции, заклеивает широким пластырем и отходит, отпуская меня. Я одеваюсь в свою резаную водолазку. Домой заезжать я перед работой не буду. В кабинете есть форма и зимний бушлат. Пальто в химчистку сдам.

Первая задача на сегодня, сделать внушение экспертно–криминалистическому отделу, желательно без участия Кошки. Она мне все внушение запортачит.

Приезжаем на работу, само собой, на одной машине. Но между нами нет особых нежностей. Карина не позволяет даже подать ей руку, чтобы выйти из машины. Кошка держится от меня в стороне, она то замужем. Но чьи–то взгляды и шепотки всё-равно избежать не удается. Пусть только вякнут, устрою им сладкую жизнь.

Переодеваюсь и звоню в кадры.

– Ольга Игоревна, приветствую! Барский.

– С добрым утром, Герман Сергеевич!

– Ольга Игоревна, нужна тебе Барская, подписать что-нибудь?

– Эээм, ну, есть пару листов. Но это не срочно Герман Сергеевич.

– Вызови Барскую и скажи, что подписать это нужно срочно. Прямо сейчас.

– Поняла, Герман Сергеевич, сделаю.

Выжидаю пару минут и иду к Карине в отдел. Она уже ушла, только ее криминалисты остались. Захожу, подскакивают со своих мест.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – блеют в унисон.

– Здравствуйте, товарищи криминалисты.

– А Карины Германовны нет.

– А я не к ней пришел, – напряглись щеглы. – Как работа продвигается, эксперты?

– В штатном режиме, товарищ полковник, – отвечает за всех смелый Левин.

– Если после шести вечера здесь за работой сидит Барская, значит эта работа еще есть. Значит, никто не уходит, пока работу не сделает. Вчера Карина Германовна лично ездила на вызов к очередному почившему наркоману, потому что в отделе никого не оказалось. Еще раз подобное повторится, разжалую всех до лейтенантов, – заканчиваю свою речь и выхожу, сталкиваясь в дверях с Барской.

Молча открываю ей широко дверь, жестом давая ей дорогу, а она смотрит на меня с подозрением, хмурится. Да, Кошка, сделал я твоим щеглам внушение. Ты здесь не обязана лошадкой впахивать за всех. Ухожу к себе, у меня на повестке дня еще звонок Лазареву.

– Приветствую, Григорий Афанасьевич! Барский.

– Герман, с добрым утром!

– Григорий Афанасьевич, пояснение требуется.

– На тему?

– Карпенко.

– Лихо ты, Герман, – в голосе удивление. – К обеду приезжай ко мне, дам тебе все пояснения.

– Буду! – отключаюсь.

Так, теперь Кошку предупредить и пальто сдать.

– Кошка, я на обед отъеду.

– Я и не рассчитывала на тебя.

– Я к тому, чтобы ты одна по городу не слонялась. Обед я тебе закажу, к вертушке принесут.

– Герман, подачу заботы немного прикрути. Я же не беспомощная, обед себе заказать я в состоянии. Про «слоняться» я поняла, не планировала, – разматывает все мое доброе к ней.

– Кош, связь плохая. Обед привезут, тебе позвонят. Я убыл, – кладу трубку и сделав некоторые дела, выхожу из кабинета уже одетый. А за дверью Кошка.

– Герман Сергеич, на два слова разрешите? – официальничает перед Ириной.

А Ира уже глаза сломала смотреть то на Карину, то на меня. Молча раскрываю шире дверь кабинета, приглашая ее. Как только дверь закрылась, она в меня молнии глазами своими пускает.

– Гера, ты размотал моих офицеров?

– Это мое управление. И мои офицеры. Я размотал своих офицеров.

– Разве не через меня должны проходить такие «размотки»? – злится Кошка.

– Ты отсутствовала. У меня не было времени ждать.

– Герман, я же просила тебя не влезать, – вздыхает она.

– Карин, я тебя тоже просил не жалеть их. Ты их расслабила, отчего все управление страдает вместе со мной. Нет ничего плохого, обратиться к вышестоящему, если сама не знаешь, как подойти к вопросу. Я же тебе сказал, – обращайся по любому поводу. Но ты предпочитаешь за всех отдуваться сама. Я поправил эти мысли в их голове. Надеюсь, что и в твоей тоже.