— Не выдвигаемся. Пока, — Каэн резко выпрямился, откидываясь на спинку кресла, и между нами мгновенно восстановилась прежняя дистанция безопасности. — Для полноценной оперативной группы Магистрата у нас слишком мало вводных. Если мы ворвемся туда сейчас и совершим ошибку — ядро культа мгновенно заляжет на дно. Навсегда. Они перегруппируются и завершат ритуал в другом месте.

— Тогда каков наш план?

— Пока наблюдение. — Его темные глаза сфокусировались на моём лице. — Мы затаимся. И будем ждать, пока Кройц или Сеттер совершат критическую невынужденную ошибку.

— Но они уже их совершают! — я качнула головой, не соглашаясь с его сверхосторожностью. — Посудите сами: незавершённый оккультный знак на стене архива, Кройц, который свинчивает перчатку на публичном рауте, серебряный кулон, оставленный прямо на месте первого ритуала на улице Каменщиков. Это же цепочка проколов!

— Это не проколы, Влада, — Каэн жестко усмехнулся, и в его голосе проступил холодный аналитический расчет. — Это структурированные сигналы. Кто-то внутри этой структуры намеренно, методично оставляет для нас хлебные крошки.

— Тот самый саботажник, о котором вы говорили вчера?

— Да. — Ди Варрен сделал паузу, барабаня пальцами по краю стола. — И этот человек явно ускоряется. Чем ближе мы подбираемся к финалу, тем более явными и рискованными становятся его действия.

— Значит, он паникует. Боится, что Особый отдел не успеет сорвать пятую жатву.

— Или понимает, что его собственное время на исходе. — Каэн снова опустил взгляд на карту. — Если внутренний контур культа Возвращения заподозрит, что среди них завелась «крыса», ломающая ритуал изнутри… этот человек исчезнет точно так же, как наш пропавший сотрудник из архивного отдела. Без шума, без следов, без права на эксгумацию.

Я на секунду замолчала, прокручивая в голове структуру сигналов.

— Если это так, нам необходимо выйти на него напрямую, Каэн. Дать ему понять, что Особый отдел принял его сигналы. Что мы расшифровали код и ищем с ним личной встречи.

— И как вы себе это представляете? Мы не можем дать объявление в городскую газету.

— Он имеет доступ к внутренней информации ведомства, это очевидно. Он знает шаги нашего отдела. — Я посмотрела Каэну прямо в глаза. — Если мы оставим бумагу с особой отметкой или приметную зацепку в правильном месте — например, в том же архиве — он её гарантированно перехватит.

— Это запредельный риск. Если среди оставшихся восьми аристократов присутствуют и этот саботажник, и истинный фанатик культа, мы рискуем слить оперативную информацию главному палачу.

— Тогда нужно составить сообщение таким образом, чтобы его истинный смысл смог дешифровать только наш союзник.

Каэн подался вперед, его взгляд стал предельно жестким, впитывающим:

— Что конкретно вы предлагаете, Влада? Какой шифр?

— Вспомните характер его зацепок. Он общался с нами через старые архивные пласты. Через предметы, имеющие глубокую историческую подоплеку. Через вещи, которые буквально пропитаны прошлым. — Я посмотрела на свои ладони, на которых до сих пор горели фантомные покалывания от старых документов. — Это не случайный выбор дилетанта. Это почерк человека, который прекрасно понимает: материальный мир сохраняет отпечатки событий. — Я сделала глубокий вдох. — Он знает про существование Эха.

В кабинете воцарилась такая тяжелая, густая тишина, что было слышно, как в углу тикают напольные часы.

— Он знает про ваши ментальные особенности, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес Каэн.

— С высокой долей вероятности.

— И он раскладывал эти зацепки именно в тех локациях, где вы — и только вы со своим даром — могли их считать. — Его голос упал до той самой глухой, вибрирующей интонации, которую он всегда использовал, когда пытался скрыть за сухой практичностью что-то глубоко личное. — Серебряный кулон в пустой квартире на Каменщиков. Записи в дальнем секторе архива. Всё это… предназначалось персонально для вас.

— Или для любого другого одаренного человека, которого Особый отдел мог привлечь к делу. Он мог не знать моего имени до начала активной фазы.

— Но теперь он его знает. Абсолютно точно.

Пауза затянулась.

— Да, — тихо согласилась я. — Теперь знает. И это меняет правила игры.

Этот разговор не отпускал меня до самого полудня. Я методично работала в подвальном архиве — к слову, мне удалось окончательно структурировать три дальних стеллажа, что само по себе являлось локальным триумфом порядка над многолетним бюрократическим хаосом, — и непрерывно анализировала ситуацию.

Кто-то внутри элитарного культа знал механизмы работы Эха. Кто-то, кто отчаянно желал, чтобы эту машину смерти наконец остановили. Человек, обладающий остатками совести, но намертво зажатый в тиски обязательств или клятв крови, лишенный возможности действовать открыто.

Я слишком хорошо знала этот человеческий психотип. В приютские годы я видела таких воспитателей: они прекрасно понимали, что вся система интерната прогнивала и калечила детей, но панически боялись идти против руководства. Они тоже оставляли нам маленькие, завуалированные лазейки — лишнюю порцию хлеба в незапертой кладовой, закрытые глаза на ночные побеги в библиотеку. Кое-кто из нас находил эти знаки. Кое-кто — ломался раньше.

Около двенадцати часов дня тяжелая дверь архива тихо скрипнула. В проеме показался Пири. Выглядел он непривычно бледным, а в руках сжимал небольшой бумажный квадрат.

— Влада, тут… — парень замялся, оглянувшись на пустой коридор. — Вам пакет.

— Мне? От кого? От Магистрата?

— Нет. Доставлено частным курьером пару часов назад, пока вы находились на утреннем докладе у господина старшего следователя. — Пири протянул мне конверт. — Без обратных реквизитов, без штемпелей почтового ведомства. Только ваше имя на лицевой стороне.

Я аккуратно приняла конверт за самый край. Бумага была дорогой, плотной, глубокого угольного оттенка, без единой марки. Моё имя —Владе — было выведено от руки. Изящный, чуть старомодный каллиграфический почерк с характерными росчерками, какие ставили выпускники закрытых столичных лицеев тридцать лет назад.

— Вест видел это отправление? — быстро спросила я.

— Нет, я перехватил курьера у входа в приёмную и сразу спустился к вам. Посчитал, что это… личное.

— Хорошо, Пири. Положи его на стол. — Я отступила на шаг, удерживая руки за спиной. — А теперь поднимись наверх и срочно пригласи сюда господина ди Варрена. Скажи, что у нас критическое изменение оперативной обстановки.

— Понял, я одна нога здесь, другая там! — Помощник мгновенно испарился.

Я осталась стоять перед столом, тупо уставившись на этот тёмный прямоугольник. Я была в рабочих перчатках, но всё равно не решалась коснуться его без Каэна. Просто смотрела, как чернила впитывают подвальный полумрак. Моё имя. Здесь, в Верне, меня знали единицы. И уж точно никто не стал бы слать мне неофициальную корреспонденцию на адрес Управления по особым делам.

Ди Варрен спустился в архив быстрее, чем обычно перемещался по коридорам. Его шаги были тяжелыми, стремительными. Он с ходу зафиксировал конверт взглядом.

— Когда легло на стол?

— Пири принёс пять минут назад. Сказал, курьер оставил в приёмной, пока мы координировали карту.

— Внешние приметы посыльного есть?

— Обычный уличный мальчишка-газетчик. Ему дали монету и велели передать лично в руки госпоже Владе. Конверт лежал у входа.

Каэн наклонился над бумагой, заложив руки за спину и внимательно изучая почерк. Никаких механических повреждений, никаких следов вскрытия. Наконец, он выпрямился и коротко бросил:

— Вскрывайте.

— Вы не хотите сделать это сами? С точки зрения безопасности ведомства?

— Письмо адресовано лично вам, Влада. — Он сделал едва заметную паузу, и его черты лица на миг смягчились. — И если на этой бумаге оставлен ментальный след, который необходимо считать через Эхо… будет гораздо эффективнее, если вы прикоснетесь к ней первой.