За завтраком Пири выглядел взволнованным больше обычного. Он сидел над своим чаем и смотрел на него с таким видом, как будто чай был виноват в чём-то серьёзном. За окном кухни скрежетал ранний трамвай, заменяя утренних птиц привычным городским гулом, а в воздухе пахло подгоревшими тостами и дешёвым газом от плиты.

— Что случилось? — спросила я, ставя перед ним тарелку.

— Ничего. — Пауза. Пири нервно крутанул пуговицу на засаленном жилете. — Господин ди Варрен сегодня утром вызвал троих старших сотрудников по одному. Никто не знает зачем.

— И это необычно?

— Он никогда так не делает. Он собирает всех сразу или говорит напрямую. — Пири понизил голос, покосившись на закрытую дверь коридора. — Люди думают, что это связано с нашим делом. Управление гудит как потревоженный улей, Влада. Секретари шепчутся, у Веста лицо как у каменного изваяния с фасада ратуши.

— Связано, — сказала я.

Пири испуганно посмотрел на меня.

— Вы знаете зачем?

— Догадываюсь. — Я взяла хлеб, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Не волнуйтесь. Это хорошо, что он проверяет.

— Хорошо? Когда начальник ищет крысу среди своих?

— Значит, он знает, что делает.

Пири немного успокоился. Потом уронил ложку. Бронзовый черпачок со звоном ударился о паркет. Пири поднял его, вытер салфеткой и посмотрел на меня.

— Семь, — сказал он обречённо.

— Я не считаю, — сказала я, хотя мысленно уже поставила галочку.

— Господин ди Варрен считает.

— Господин ди Варрен много чего делает молча.

Каэн появился после завтрака — вошёл в кабинет, где я уже сидела над архивными документами, которые выпросила у Веста. Ди Варрен запер за собой дверь, и этот щелчок замка отозвался странным покалыванием в затылке. Он сказал без предисловий:

— Номер личного дела из протокола. Я его нашёл.

Я подняла взгляд, откладывая в сторону пожелтевшую ведомость.

— И?

— Свидетель умер. Пять лет назад. Официально — от болотной лихорадки.

— Неофициально?

— Неофициально я не знаю. Но он умер через три года после того, как дал показания. И его личное дело почти пустое — большая часть документов изъята.

Я смотрела на него. Каэн стоял у стола, оперевшись ладонями о край, и на его бледном лице выделялись тёмные круги под глазами. Он явно не спал эту ночь.

— Кто изъял?

— Подпись нечитаема. Намеренно залита чернилами, а поверх поставлен размазанный штамп канцелярии.

— Значит, тот, кто это сделал, знал, что его могут искать.

— Да. — Он сел напротив, и между нами снова оказалось то самое расстояние — полметра, которое после вчерашнего казалось почти иллюзорным. — И знал, как спрятаться так, чтобы потом найти было сложно, но не невозможно.

— Почему не невозможно?

— Потому что хотел, чтобы кто-то нашёл. Когда-нибудь. — Каэн смотрел на суккулент, сиротливо стоящий на краю стола. — Это не случайность. Это сигнал.

Я думала секунду, машинально потирая шрам на ладони.

— Тот, кто прятал документы, сам оставил след, — сказала я медленно. — Намеренно неаккуратный. Достаточно скрытый, чтобы не найти сразу. Достаточно заметный, чтобы найти потом.

— Если знать, что искать.

— Значит, он рассчитывал на кого-то конкретного. Кто придёт позже и будет искать именно это. На следователя с определённым ходом мыслей.

Пауза. Каэн смотрел на меня — пристально, не мигая. В его серых глазах, похожих на туман над Верном, мелькнуло что-то похожее на мрачное узнавание.

— Возможно, он рассчитывал на меня, — сказал он тихо.

— Вы знали этого человека?

— Нет. Но он мог знать меня. Знать, что я вернусь к этому делу, даже если меня отстранят, сошлют или лишат чинов.

Это было что-то важное — я чувствовала, что важное, но не понимала ещё, как именно всё складывается. Как в архиве, когда находишь документ, который явно связан с другими, но ниточки ещё слишком тонки, чтобы потянуть за них без риска порвать всю сеть.

— Нам нужно найти ещё один след, — сказала я. — Он наверняка оставил не один. Логика подсказывает, что если система есть в бумагах, она есть и в вещах.

— Именно поэтому мы сегодня идём на место первого убийства. — Каэн встал, резко одёрнув полы черного сюртука. — Дом на улице Каменщиков. Там что-то осталось — я уверен. Что-то, что мы не нашли в первый раз, потому что искали улики преступления, а не послание.

Я посмотрела на свои тонкие кожаные перчатки, лежащие на углу стола.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Дом на улице Каменщиков был обычным — четыре этажа, облупившаяся штукатурка цвета сухой глины, проржавевшие железные перила на лестнице, пахнущей кошками. Квартира на втором этаже была опечатана тяжёлой министерской лентой, но у Каэна был ключ.

Внутри было пусто. Так бывает пусто в местах, откуда ушла жизнь и куда не вернулась — пыль лежала ровным серым ковром на полу, а сквозь немытые окна пробивался мутный, безрадостный свет.

Пири остался у двери, нервно переступая с ноги на ногу. Вест встал у окна, скрестив руки на груди — огромный, надежный, как крепостная стена. Каэн ходил по комнате медленно, смотрел на пол, на стены, едва заметно шевеля губами. Я стояла у порога и просто чувствовала место.

Это было новое — я заметила это только здесь. Раньше мне нужно было касаться вещи, чтобы сорвать плотину памяти. Здесь же что-то ощущалось без касания — как давление воздуха перед грозой, как высокий писк на границе слышимости. Место само по себе что-то держало в своих стенах.

— Здесь долго что-то происходило, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Не только в ту ночь. До этого.

Каэн обернулся. Его шаги по паркету прекратились.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю точно. Просто чувствую. — Я сделала шаг вперёд, подошвы мягко ступили на пыльный пол. — Жертва жила здесь давно?

— Три года.

— Одна?

— Одна. — Он подошёл ближе, ловя каждое моё движение. — Что вы чувствуете, Влада?

— Страх. Но не один момент — не вспышку ужаса перед ударом ножа. Много моментов. Как будто она боялась здесь часто. Каждый вечер. Каждый раз, когда за окном скрипел фонарь. — Я остановилась посреди комнаты, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. — Её запугивали до этой ночи. Очень долго.

Тишина. Вест у окна даже перестал дышать.

— Этого в деле не было, — сказал Каэн, и его голос сделался опасно тихим.

— Потому что никто не спрашивал соседей правильно. Или спрашивал, но не так.

— Каков правильный вопрос?

— Не «видели ли вы что-нибудь странное в ту ночь». А «было ли ей страшно в последние месяцы». Плакала ли она за стеной? Запирала ли двери на все засовы посреди дня?

Каэн смотрел на меня — долго, тяжело, словно заново переоценивая всё, что знал о сыске.

— Пири, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да, шеф? — донеслось от порога.

— Соседи. Все, до кого можно добраться сегодня в этом квартале. Вопрос один: было ли жертве страшно в последние полгода. Как она выглядела. Изменилась ли. С кем заговаривала на рынке.

— Понял. Скочу к дворнику и старшему по подъезду. — Шаги Пири быстро затихали на лестнице.

Мы остались втроём — я, Каэн и Вест, застывший у окна как деталь интерьера. Я медленно ходила по комнате, глядя на брошенную мебель. Шкаф со снятыми дверцами. Ободранный стол. Кровать, на которой никто уже не спит и никогда не уснёт. На столе — пусто, всё изъято в первый осмотр. Но у стены, почти за задней ножкой шкафа, в глубокой тени, куда не падал свет из окна… что-то маленькое, тёмное.

Я наклонилась. Сердце глухо стукнуло в ребра. Небольшая вещица — кулон на порванной цепочке. Чёрный камень в серебряной оправе. Не такой, как на кольце — меньше, проще, без гравировки. Но металл был тем же самым, тусклым и тяжелым.

— Каэн.

Он подошёл мгновенно. Наклонился рядом. Мы оказались совсем близко — оба на корточках у стены, почти касаясь плечами. Я чувствовала его дыхание на своей щеке и видела, как напряглась жилка у него на виске.