– Своей дочке я снежного человека найду, – ответил Гриша, старательно приклеивая кончики бумаги прозрачным скотчем.

Гриша почувствовал, что она улыбается от его слов. Он чувствовал её улыбку всегда, даже с закрытыми глазами.

– И сыну тоже, – добавил Гриша уже серьёзнее. Отложив ножницы, он посмотрел Оле прямо в глаза.

Девушка посмотрела на него, чувствуя, как к горлу молниеносно подкатывает горячий ком, а глаза увлажняются против воли. Беременность делала её чувства оголённым проводом.

– Оль, ты всё просишь подождать и думаешь, что я изменю своё решение, но я не изменю его.

Оля не думала, что он изменит своё решение. Она панически, до дрожи в коленях, боялась, что он его изменит. Боялась услышать холодное, рациональное «нет». Не потому что Гриша вдруг стал плохим или чужим, а потому что она уже наелась этим горьким ожиданием в прошлом, досыта, до тошноты.

– Я хочу усыновить Тимошку.

Слёзы хлынули из её глаз мгновенно, горячие и обильные, заливая щёки солёной влагой. Гормоны шалят и бушуют девятым валом. На девятом месяце беременности любой пустяк кажется концом света. Пузо мешает, поясницу тянет тупой болью, ноги отекли так, что зимние сапоги едва сходятся на щиколотках. Тяжело. Невероятно тяжело носить внутри себя маленького человека. Но такой ослепительно счастливой Оля не была никогда. Ей казалось, что, если выключить гирлянду, комната всё равно будет освещена её внутренним светом.

Гриша к такому повороту событий давно привык. И даже любил эти моменты. Он ни в коем случае не был садистом и не наслаждался слезами другого человека, упаси бог. Просто слёзы Оли всегда означали одно: плотину прорвало, лёд тронулся, стена рухнула. За ними неизбежно следовало самое главное – абсолютное доверие.

Он уже отработал алгоритм для такой ситуации до автоматизма: сел на пол широко раздвинув ноги, притягивая Олю к себе, чтобы она села между ними и смогла прилечь на него, как на большое живое кресло. Заключил Олю в кольцо своих рук, поглаживая этот тёплый, тяжёлый арбуз, что был сейчас у неё вместо живота. Стал тихонько покачиваться вместе с ней из стороны в сторону, шептать успокаивающие слова вперемешку со всякой ерундой про то, что если она не перестанет плакать, то «Дед Мороз – красный нос» будут называть её, и слышать, как она постепенно перестаёт всхлипывать, шмыгать носиком, начинает мелко дрожать от сдерживаемого смеха и наконец смеяться в голос.

– Ты моя маленькая жадина, – выдохнул он ей куда-то в висок, зарываясь лицом в растрёпанные волосы.

– Почему это? – шмыгнула она носом, пытаясь промокнуть мокрые дорожки рукавом домашней кофты, но только размазывая влагу ещё сильнее.

– Ты моя жена уже полгода, а сыну папку зажала. Жа-ди-на.

Оля прыснула от смеха и посмотрела на него снизу-вверх сквозь влажные ресницы. Она не знала таких слов, жестов и поступков, чтобы показать Грише всю свою любовь, весь масштаб благодарности за то, что он сделал их самыми счастливыми людьми на свете. За то, что он доказал делом: большие деньги, карьера, статусный автомобиль под окнами квартиры и счёт в банке – не важны. Важно – это когда твой сын впервые называет чужого мужчину «пап» не понарошку, а по привычке, которая становится родной. Когда мужчина встаёт в шесть утра в субботу, чтобы пожарить сырники, потому что знает – токсикоз отпустил, и тебе снова хочется есть. Когда он часами ищет в интернете редкую марку конструктора, лишь бы увидеть тот самый детский восторг.

Семья оказалась дороже любых денег.

– Спасибо тебе… за всё, – прошептала Оля ему в губы, придвинувшись ближе, вкладывая в эту фразу невысказанное «спасибо за то, что спас меня от самой себя».

И мир исчез. Его поцелуй был не страстным и требовательным, как в кино, а бесконечно бережным, солоноватым от её слёз и пахнущим мандариновой цедрой. Он осторожно поймал её нижнюю губу своими, давая привыкнуть, согревая дыханием, а потом углубил ласку, медленно, тягуче, заставляя её забыть о больной спине.

Маленькая полоска жёлтого света из коридора разрезала полумрак комнаты, перечеркнув их сцепленные руки.

– Вы тут долго ещё ворковать будете? – послышался нарочито строгий, но донельзя довольный шёпот Валентины. – У меня уже все дела закончились для Тимоши.

Помощники Деда Мороза хихикнув в унисон суетливо зашуршали обёрточной бумагой.

Самый особенный Новый год официально начинался.

В дверь позвонили. Длинной настойчивой трелью.

– А кто же это пришёл?! – преувеличенно-удивлённо всплеснула руками Валентина. Женщина выглядела забавной в своей попытке сохранить интригу. Она так округлила губы и вытаращила глаза, что Гриша еле успел одёрнуть Олю, чтобы она рассмеялась в голос. Но и сам он поспешно поджал губы и посмотрел в пол, чтобы не сорваться на смех.

– Кто там, бабуль? – спросил Тимоша. Единственный, кто поверил в её «настоящее» удивление и для кого оно и было отыграно.

– Пошли смотреть, – повела внука к двери бабушка, попутно пригрозив пальцем парочке предателей-хохотунов.

Дверь распахнулась. В коридор хлынул запах морозного подъезда. Мужчина вошёл тяжело, заполнив собой всё пространство – огромный, монументальный, сияющий. Красная бархатная шуба до пят была щедро расшита серебряной нитью и стеклярусом. На груди лежала роскошная белая борода, припорошенная блёстками. Под ней виднелась атласная рубаха-косоворотка, перехваченная широким кушаком, завязанным хитрым бантом. Толстый посох венчал хрустальный шар размером с кулак. Парик сидел идеально – длинные белые пряди сливались с густой окладистой бородой, доходящей почти до пояса.

– Здравствуйте! Здравствуйте! – раздалось громогласно на весь коридор.

– ДЕД МОРОЗ!!! – голосовые связки Тимоши брали доселе не покорённые вершины. Вздрогнули все, и в паре соседних квартир тоже. Дед Мороз почти поседел под париком.

– А где у нас тут мальчик Тимофей?! – кашлянув, пробасил ряженый, которого с потрохами выдавали его чернющие, как смоль, брови. Тут уже и Валю пробрало на «хи-хи».

– Это я! Я! – запрыгал мальчуган.

– Какой ты большой и красивый малыш, – пробасил дед, снимая огромную рукавицу, и потрепал Тимошу по жёстким волосам тёплой пятернёй. – А стихи про дедушку Мороза ты знаешь?

– Знаю!

Оля, давясь беззвучным смехом, прошептала Грише на ухо:

– У тебя появился конкурент. Смотри, какой Тимоша счастливый. Придётся тебе, Григорий, такую же бороду растить.

– Дедушка Мороз очень любит слушать стихи! – отыгрывал как мог роль могущественного волшебника Анатолий, перехватывая посох удобнее.

– Дед Мороз, – позвала Валя шёпотом, одними бровями показывая направление, – пошли к ёлке, там акустика лучше!

– Да-да, – вырвалось у Толи уже своим обычным, немного севшим голосом, но он тут же понял оплошность, театрально прокашлялся в бороду и снова пустил басы, – дедушке Морозу у ёлки слышно лучше!

Пока Тимоша бегал за табуреткой, а вся дружная толпа шла в большую комнату, Валя украдкой чмокнула деда в то немногое, что осталось на лице не закрытое накладной растительностью, отчего его «морозные» щёчки зарумянились под гримом.

Вся семья собралась у ёлки, образовав неровный полукруг. Дед Мороз степенно сел на специально выдвинутый стул с высокой спинкой, жалобно скрипнувший под его весом. Тимоша, торжественно поставив свою табуретку ровно напротив него, забрался на неё, выпрямил спину, откашлялся, набрал полную грудь воздуха и начал стишок:

– Здравствуй, дедушка Мор-роз,

Бор-рода из ва-ты!

Ты подарки нам принёс…

И тут все взрослые одновременно замерли, напрягшись, словно струны гитары. Неужели Тимоша где-то научился ругаться матом и сейчас скажет так, как есть в этом стишке?

– …Или где-то спрятал?! – закончил Тимоша на одном дыхании. Все выдохнули единым порывом и грянули искренним, раскатистым смехом. Валентина картинно схватилась за сердце, а Гриша поймал себя на мысли, что никогда не слышал более удачного финала для этого стихотворения.

Дед Анатолий Мороз запустил руку в мешок, который оказался поистине бездонным.