– Тебе нравится? – спросила она, нарушая тишину.
– Да, – как всегда немногословно, но по делу ответил Гриша, боясь, что любое лишнее слово выдаст его.
– Надеюсь, что они не отвалятся к утру.
Усевшись на край кровати рядом с Гришей, тяжело выдохнув и откинув с лица выбившуюся прядь, Оля оказалась так близко, что кожей почувствовала жар, идущий от него. Она коснулась его одновременно и бедром через плотную джинсу, и плечом.
– Ты же понимаешь, что, если Перчик снова затеет ремонт, ты опять придёшь? – спросил Гриша, изучая линии на своих ладонях, пытаясь этим незатейливым занятием и вопросом сбить свои мысли с русла, в которое они бурным потоком текли весь вечер, размывая берега самообладания.
Оля легко рассмеялась, вызвав у Гриши мурашки.
– Ты его разбаловал.
– А кто мне такого кота вручил?
– Ты мог бы отказаться.
– Правда мог бы? – с улыбкой спросил Гриша, зная, что не мог бы.
Оля посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась: «Нет, не мог бы».
– Пошли чай пить, – немного резко предложила Оля, понимая, что долго так смотреть на него просто невыносимо. Воздух между ними начинал опасно искрить, а в комнате, и без того маленькой, как будто не осталось воздуха. И Перчика как на зло нигде не было, чтобы внимание на него переключить.
На кухне Оля открыла шкаф, взять тарелку, выложить пирог от Валентины, и обалдела.
– Ничего себе! Откуда у тебя столько посуды?
У них было столько же, но они-то женщины помешанные на красивой посуде, и её много никогда не бывает.
– Да это не моя. Соседки. Она мне всё время приносит что-нибудь, а я забываю отдать…
Оля отвернулась и скривила губы. На слове «соседка» она почему-то даже не задумалась, что это может быть кто-то другой. Например, милая интеллигентная женщина-библиотекарь, бабушка пятерых внуков, которых видит только на летних каникулах и скучающая по ним, решившая своей заботой окружить молоденького и худенького Гришу. Нет же. В мыслях мгновенно всплыл образ кикиморы в леопарде, что рожи ей корчила в подъезде.
И тут глаза её расширились. И хорошо, что Гриша увлечённо гремел ложками в ящике и что-то говорил, а она совсем не слушала, и он не замечал, что она слишком долго смотрит в шкаф. Олю как током шибануло.«Я, что, ревную? Да конечно! Пффф. Ага. К кому? К этой прости…господи? Да и потом... Даже если у них и есть что-то, меня это совсем не касается»
Но уже коснулось. Так коснулось, что дышать стало трудно. И Оля знала. Но пока могла ещё приврать самой себе, что ничего нет и запихнуть это поглубже.
– … совсем плохо выгляжу, раз все меня подкармливают, – донёсся до неё обрывок фразы.
Его голос вывел её из оцепенения.
– Вкусно? – спросила Оля, хватая первую попавшуюся тарелку из шкафа и протягивая ему. Её решение о том, что это её не касается, не коснулось и её языка, который решил, что он самый умный.
– Что? – не понял Гриша, принимая тарелку из её рук. Он ещё не пробовал гостинцы Валентины, и Оля это видела.
– Соседка твоя вкусно готовит? – она намеренно выделила слово «твоя», мазнув по нему густым слоем сарказма.
– Вкусно, – по простоте душевной сказал Гриша. Откуда же ему знать, что не надо хвалить еду одной женщины в присутствии другой.
– Буду знать, – уклончиво ответила Оля, не желая объяснять себе, почему её это задело.
Работа продолжилась. Оля с боем, но всё же смогла заставить Гришу снять занавески и отвоевать их, чтобы забрать с собой. Версия для Гриши – постирать, подшить и вернуть. Но на самом деле – выбросить эту ветошь в ближайшую помойку, купить новые, похожие, и убедить Гришу: «Это те же самые. Не выдумывай! Никакие они не новые, у меня просто очень хороший гель для стирки и золотые руки»
Оля посмотрела в окно. За стеклом медленно кружился крупный снег, оседая на голых ветках тополей и припаркованных во дворе машинах. Но настоящим сердцем зимней ночи были окна соседней панельной многоэтажки: там, вопреки календарю, до сих пор подмигивали разноцветные новогодние гирлянды: белые «висюльки» быстро переливались, жёлтые – висели шторой и просто светились, а где-то мерцал лазер, рисующий разноцветные снежинки.
– Так красиво, – засмотрелась она на медленный вальс снежинок за окном. – Почему ты не вешаешь огни?
Гриша пожал плечами, неслышно подойдя к ней сзади так близко, что Оля почувствовала его тепло. Она видела его отражение в тёмном стекле рядом со своим.
– Ты и ёлку не ставишь? Даже маленькую?
– Нет. Зачем она мне одному, – глухо ответил он, глядя не на улицу, а на её профиль.
Оля не подала виду, но её кольнуло это «Одному». И ей подумалось, что может и пусть бы у него что-то было с фифой из соседней квартиры. По крайней мере, он всегда будет сыт. Она никогда не жила одна и не понимала, как Гриша живёт один. Но мысли её снова резко сменили вектор направления – лучше быть одному, чем не пойми с кем с выменем на выкате. Гришу точно нельзя отдавать в лапы этой гиены, она его сожрёт и не подавится.«Но это только его дело, Оля, а твоё – обои!» – напомнила она себе.
И только она уже собралась наконец закончить с ремонтом, как зазвонил её телефон.
По видеосвязи звонили прокурор и её помощник с проверкой.
– Как у вас дела? – спросила Валентина из-за головы которой виднелась рыжая макушка внука.
– Всё хорошо, – ответила Оля.
Им с Гришей пришлось стоять друг к другу почти вплотную, чтобы они оба вместились в экран. Через экран Грише активно махали и улыбались, также, как и он в ответ.
А Валентина еле сдержала слезу, что навернулась от увиденного. Оля и Гриша стоят рядом, как на настоящем семейном фото. И какие же они красивые вместе.
– Гриша, она помогает тебе или только в телефоне сидит? – Валя отлично знала, что в домашних делах Оля ленивая жопка, а в ремонте подавно. И она бы могла вежливо промолчать и не спрашивать, но уж очень хотелось ей послушать, как честный Григорий будет выгораживать эту рыжую лису.
Оля снова закатила глаза под образа, как делала раз сто в день, а Гриша только шире улыбнулся.
– Это я ей помогаю, – без тени лжи ответил парень.
– Ба, спроси про Пер-рчика! – крикнул внук, чем-то активно шурша на заднем плане.
– А ты всё донесла? – Валя гнула свою линию.
– Всё. Ничего не потеряла. Ничего не уронила. Ничего не разлилось, – тараторила Оля специально, опережая допрос Валентины. – Гриша, подтверди.
– Да, всё так. Спасибо вам большое, – как по команде, честно и энергично закивал Гриша.
– Ой, да было бы за что, – отмахнулась она, словно не стояла целый вечер у плиты.
– Ба, Перчик! – напомнил внук.
– Убирай конфеты, Перчик, я только одну разрешала! – бабуля отчитала внука таким тоном, словно расцеловать его хотела. – Ну, как там ваш Перчик? – всё же спросила Валентина, которой было глубоко фиолетово «как он там». Ей всего лишь хотелось ещё посмотреть на них.
– Лучше всех.
В дверь квартиры Лисичкиных неожиданно позвонили.
– Ба, это дядя Толя пришёл! – прошептал внучок так, что услышали бы даже на Марсе.
– Олечка, если вы там долго, то ничего, – мгновенно разволновалась Валентина и говорить начала быстрее. – Мы переживать не будем, если ты останешься…
Девушка насторожилась от «Олечки». Так её мать называла очень редко. С чего вдруг сейчас? Она не против, если дочь не придёт спать домой? Что вообще происходит? Олечка не поняла.
– Нет, мам, мы уже почти всё. Совсем немного осталось, – сказала Оля и Гриша закивал, подтверждая её слова.
– Ладно-ладно, занимайтесь. Не будем вам мешать, – наспех попрощавшись, Валя нажимала на завершение звонка, а он всё никак не завершался.
– Мама, поцелуй Перчика! – слышался приказ на заднем плане.
– Хорошо!
Звонок завершился. Но никто не отпрянул.
– Они у меня такие шумные, – тихо сказала Оля, откладывая телефон на подоконник экраном вниз.
– Они замечательные, – прохрипел Гриша и было ясно, что в горле сухо. А раз сухо, значит тот самый момент, который мог бы достичь кульминации в прошлый раз, в коридоре, под светом одинокой лампочки, но тогда не вышло, их отвлёк Тимоша, медлительность Гриши и волнение Оли.
