— Принято.

Я положил карту.

Король.

Первые два короля прошли справа и слева в одной паре. Половина ставки отправилась банкомёту. Следующего пришлось ждать почти до конца колоды.

Он выпал справа.

Вишневский забрал остальное.

Передо мной осталась примерно половина недавнего выигрыша.

— Александр, — негромко произнёс Бергер.

— Не мешай.

Он откинулся на спинку стула, однако выражение его лица изменилось. Уверенности заметно поубавилось.

Я выбрал новую карту.

Проиграл.

Следующую ставку удалось выиграть, но она была слишком мала и почти ничего не изменила. Я оставил деньги на столе, загнул пароли и проиграл всё в следующей талии.

Теперь передо мной лежало меньше, чем в начале вечера.

Вишневский ожил. Сутулость исчезла, движения стали свободнее. Он по-прежнему не позволял себе улыбаться, но теперь смотрел на меня с плохо скрываемым удовлетворением.

— Быть может, закончим? — спросил он. — Я готов считать сегодняшний результат достаточным подтверждением того, что прежняя партия была честной — и, как честный человек, готов удовлетвориться старым долгом, не вгоняя господина Дубравина в новые.

— Продолжаем, — отрезал я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем мне хотелось бы. Я скинул сюртук, засучил рукава и расстегнул пару пуговиц на рубашке. Мне стало жарко, и чтобы утолить жажду, я одним глотком опустошил бокал, до этого стоявший почти нетронутым у моего правого локтя, сделав знак слуге наполнить его снова.

Бергер шумно поставил бокал на стол.

— Ты можешь хотя бы несколько минут подумать?

— Потом подумаю.

Вишневский потянулся за новой колодой.

Следующая талия оказалась короткой. Я выбрал даму. Она вышла справа в первой же паре.

Ещё одна пачка ассигнаций перекочевала через стол.

Я полез во внутренний карман и достал оставшиеся деньги. Всё, что взял с собой на выставку. Бергер увидел это и выругался.

— Александр, довольно.

— Пока нет.

— Ты проиграл почти всё, что выиграл.

— Значит, одной хорошей ставки хватит, чтобы всё вернуть.

Сказав это, я понял, насколько глупо прозвучали слова. Подобными рассуждениями люди обычно оправдывали последнюю ставку перед полным разорением.

Впрочем, отступать было уже поздно.

Я выбрал семёрку.

Вишневский принял ставку и начал метать.

Карты ложились медленно. Справа — тройка, слева — король. Справа — десятка, слева — пятёрка. Затем две дамы, валет и туз.

Семёрки не было.

Я смотрел на его руки и чувствовал, как рубаха липнет к спине. В комнате стало душно. Хотелось распахнуть окно, однако подняться из-за стола я уже не мог.

Вишневский перевернул ещё две карты.

Слева легла шестёрка.

Справа — семёрка.

Вот и всё.

Он аккуратно сгрёб мою ставку и присоединил к банку.

Некоторое время я продолжал смотреть на пустое место перед собой. На зелёном сукне осталась только выбранная карта с загнутым углом. Денег не было.

Бергер сидел неподвижно. Вишневский не спешил напоминать ему об обещанной гарантии. Судя по взгляду, он хотел сначала насладиться моментом.

Завадский стоял за его плечом. Теперь он уже не скрывал улыбки.

— Полагаю, на этом партия окончена, — произнёс Вишневский. — Если только Александр Алексеевич не пожелает продолжить.

— Ему больше нечего ставить, — резко сказал Бергер.

— Неужели?

Вишневский посмотрел на меня.

— Александр Алексеевич — помещик. Насколько мне известно, ему принадлежит имение в Псковской губернии. Земля, лес, хозяйственные постройки… И люди, разумеется.

За моей спиной кто-то тихо втянул воздух.

Бергер подался вперёд.

— Об этом не было речи.

— Не было. Но господин Дубравин желал продолжить игру и вернуть проигранное. Я лишь предлагаю ему такую возможность. Уверен, мы сумеем договориться.

Он говорил спокойно, по-деловому. Словно предлагал заложить серебряный сервиз или пару лошадей.

Я посмотрел на лежавшую передо мной семёрку.

Малое Днище.

Мой новый дом. Родовое гнездо. Поместье, деревня. Новая варница. Люди, которые мне верили и шли за мной…

На миг я почти поддался соблазну, но в последней момент тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Когда-то я, возможно, и согласился бы. Поставил бы всё, лишь бы отыграться, а о том, что вместе с землёй проигрываю чужие жизни, подумал уже на следующее утро…

Теперь сама мысль об этом казалась невозможной.

— Нет.

Улыбка Вишневского стала шире.

— Тогда, боюсь, вам придётся признать поражение.

Я сунул руку в жилетный карман. Пальцы сомкнулись на рукояти терцероля.

Вишневский проследил за движением. Его улыбка погасла.

В комнате стало совсем тихо.

— У меня есть другая идея, — сказал я.

Я вынул терцероль из кармана и положил на стол.

Несколько человек разом отступили, Вишневский тоже подался назад, а Завадский замер у него за плечом, не сводя глаз с пистолета. Я убрал руку с рукояти и откинулся на спинку стула, показывая, что стрелять ни в кого не собираюсь.

— Моё имение останется при мне, — сказал я. — Но это не значит, что мне больше нечего поставить.

— И что же это? Жилетный пистоль? — ехидно поинтересовался Вишневский.

— Моя жизнь, — просто сказал я, и над столом воцарилось молчание, а мои слова будто повисли в воздухе.

— Иду ва-банк, — продолжил я, пользуясь тишиной и замешательством всех присутствующих. — Если я выиграю следующую партию, мне возвращается всё, что я проиграл сегодня, старый долг считается погашенным, а банк переходит ко мне. Если проиграю… То напишу записку и застрелюсь прямо здесь.

Поначалу никто, кажется, не понял, что именно я предложил.

Потом до гостей дошло.

По гостиной прошёл гул. Кто-то выругался, одна из дам испуганно охнула. Господин в гвардейском мундире, до этого наблюдавший за игрой из второго ряда, протиснулся вперёд и уставился на меня так, словно проверял, не пьян ли я. Пришлось выдержать его взгляд. Вина я за весь вечер выпил меньше, чем некоторые успели пролить на скатерть.

Бергер медленно поднялся.

— Никакой игры не будет, — объявил он. — Это мой дом и мой стол. Я приглашал вас решить спор, а не присутствовать при самоубийстве.

— Поздно, Евгений. Ставка предложена при свидетелях, — качнул я головой.

— Ты ещё ничего не подписал.

— Моё слово не нуждается в подписи.

Он стиснул набалдашник трости. По его лицу было видно, что он готов приказать слугам убрать карты и выставить всех за дверь. Вот только этим он ничего бы не исправил. Я предложил ставку вслух перед двумя десятками дворян. После такого нельзя было выпить воды, немного успокоиться и объявить, что я передумал.

— Господин Вишневский ещё не принял её, — процедил Бергер.

Все посмотрели на банкомёта.

Тот уже успел прийти в себя. Он перевёл взгляд с терцероля на пустое место передо мной, где ещё недавно лежали мои деньги.

— Ваша смерть, Александр Алексеевич, не возместит мне проигранной суммы. Ни прежней, ни сегодняшней. Предложение, бесспорно, производит впечатление, но ценности для меня не имеет, — очень спокойно сказал он. Однако не успел он договорить, как его практически перебил Завадский.

— Принимается, — хрипло произнёс он.

Вишневский обернулся.

— Прошу прощения?

Завадский вышел из-за его стула. Он смотрел только на меня, и в этот раз ненависть на его лице была открытой, он даже не пытался притворяться.

— Если господин Дубравин проиграет и исполнит своё слово, я выплачу вам всё, что он должен, — произнёс Завадский. — Старый долг и сегодняшний проигрыш. Полностью.

— Сумма вам известна?

— Более чем. Я дам письменное обязательство.

Вишневский нахмурился. Предложение явно оказалось неожиданным даже для него. Он ожидал унижения, скандала, возможно, имения, которое потом пришлось бы долго продавать. Вместо этого ему предлагали получить все деньги сразу и вдобавок посмотреть, как я вышибу себе мозги.